Избранный губернским съездом Советов, исполнительный комитет настоящим предупреждает всех врагов рабоче-крестьянской власти, что, стоя на страже завоеваний социалистической революции, он будет беспощадно карать все выступления против советской власти, от кого бы они ни исходили.

Меч красного террора опустится на всех, кто прямо или косвенно вносит смуту в стройные ряды рабочих и крестьян, идущих в последний бой с мировым хищником…

Советская власть беспощадно расправляется не только с открытыми врагами рабочих и крестьян, но и с теми, кто, примазавшись к ней, приносит вред делу освобождения рабочих и крестьян.

И не обольщайте себя надеждой, что рассвирепевшие банды офицеров и чеченцев будут разбирать, кто прав, кто виноват.

Опомнитесь, пока не поздно. Губисполком призывает вас к пролетарской дисциплине, к спокойствию и выдержке».

Но приказы уже никто не читал, а если и читали, то понимали наоборот. Все требовали:

— Хлеба и долой большевиков!

Хлеба не было, большевики были.

В конце июля немецкие колонии поднялись с оружием в руках. Повстанцы заняли Большой и Малый Фонтаны. Снаряды ложились невдалеке от Артиллерийского училища.

Был расстрелян доблестный большевик, комендант Одессы тов. Мизикевич. (Позже советская власть одну из городских улиц назовет его именем.)

Большевики сей скорбный случай отметили траурными флагами, вывешенными по всей Одессе.

Заборы запестрели новыми приказами: «Все рабочие должны быть готовы по первому зову двинуться на борьбу с белыми и буржуями».

Тридцатого июля командующий войсками Одесского военного округа Недашковский издал приказ о комендантском часе.

Второго августа пришло сообщение, что большевики сдали Полтаву.

Бунин, засветло усевшись возле окна, в тот вечер писал в дневник:

«Вчера разрешили ходить до 8 ч. вечера… Голодая, мучаясь, мы должны проживать теперь 200 р. в день. Ужас и подумать, что с нами будет, если продлится здесь эта власть. Вечером вчера пошли слухи, подтверждающие отход немцев…

Газеты, как всегда, тошнотворны. О Господи милостивый…

Купил — по случаю! — 11 яиц за 88 р. О, анафема, чтоб вам ни дна, ни покрышки — кругом земля изнемогает от всяческого изобилия, колос чуть не в 1/2 аршина, в сто зерен, а хлеб можно только за великое счастье достать по 70–80 р. фунт, картофель дошел до 20 р. фунт и т. д.!»

Через день еще внес в дневник любопытные заметки:

«Матросы пудрят шеи, носят на голой груди бриллиантовые кулоны… Скучно ужасно, холера давит душу как туча. Ах, если бы бежать хоть к черту на рога отсюда!»

Стояли чудные летние дни, на какие лето девятнадцатого года было необыкновенно щедро. Супруги Бунины не спеша прогуливались по Княжеской.

— Полюбуйся, Вера, этими легкими игривыми облаками на горизонте. Каким серебристым пурпуром они окрашены! Совершенно непередаваемая игра полутеней. И все это на фоне серовато-синего неба. Нет, мне пятисот лет жизни не хватило бы, чтобы этой красотой налюбоваться.

— Помнишь, Ян, кто-то из французов сказал: «Как прекрасно все то, что выходит из рук Господа. И как гнусно, что выходит из рук человеческих…»

— Это Вольтер. Он, к своему счастью, не дожил до октябрьского переворота.

— Что тогда бы он сказал?

— «Нет ничего гнуснее того, что люди творят под высокими гуманистическими лозунгами».

Навстречу шел высокий старик в мундире чиновника Министерства внутренних дел времен Александра II.

Бунин сказал:

— Вот тебе результаты обысков и изъятий ценностей! Всю жизнь человек работал, а у него дом разграбили. Теперь ходит в этом маскарадном костюме, которому более шестидесяти лет!

Из-за проулка показался Дон-Аминадо.