— Да-с, принял намедни дед очередную гору трупов. Сгрузили их и дали деду в книге приходов-расходов расписаться. Ведь это кто-то из революционных вождей сказал, что «социализм — это учет»!

Дон-Аминадо дополнил:

— Дед расписался, конечно, в графе «расход».

— Естественно! Принял он покойников по-человечески, достойно, а тут вдруг один из прибывших застонал:

— Отец, дай попить!

Как бросился бежать Никифор — до самой ЧК не останавливался, благо за углом. Объяснил дежурному ситуацию. Выделили для операции чуть не взвод — и в мертвецкую.

— И что же? — пролепетала бледная как смерть Вера. Ернический тон рассказчика и несомненная правда того, что она слышала, нагоняли особый ужас.

После того как солдаты нашли выползшего из мертвецкой недобитого буржуя, они прикладом расколотили ему голову. Никифор тут же свихнулся. Напала на Никифора жалость, недостойная пролетария. Ходит, орет благим матом: «Покойники по кладбищу бегают!» А когда в себя приходит, плачет: «Зачем я сказал в ЧК про буржуя?»

Хотели расстрелять Никифора, но потом решили, что нормальный пролетарий какого-то буржуя жалеть не может. Значит, Никифор сумасшедший.

— Вы таких историй наслушаетесь и впрямь свихнетесь, — заметил Бунин.

— Что жалеть одного буржуя, — сказал Дон-Аминадо, — когда для пользы и удовольствия революции их уничтожают сотнями и тысячами.

— Кстати, мне пора возвращаться, — посерьезнел Койранский. — В семь вечера обход, таблетки надо принимать.

Изящно паря, высоко в небе повис ястреб.

— Гордое пернатое! — с восхищением сказал Дон-Аминадо. — Но птицы-то нас и погубили. Несомненно.

— Вы что, Аминад Петрович, хотите этим сказать? — заинтересовался Бунин.

— Ну а как же! Буревестники, соколы, ястребы, вороны. Петухи, поющие на вечерней заре. Альбатросы, которых ни один зоолог не видел. Умирающие лебеди. И наконец, непримиримые горные орлы:

Но вот явился самый главный «певец свободы» — с косым воротом и безумством храбрых. Покашлял в кулак и нижегородским баском заокал:

А что, птица действительно замечательная: и реет, и взмывает, и вообще дело делает. Не то что гагары, которым «недоступно наслажденье битвой жизни…». Беда в том, что «гром ударов их пугает». Дело естественное, гром кого хочешь напугает. У меня собака была, как на небе громыхнет, так она выть и под стол прятаться. Зато чайка сделала совершенно головокружительную карьеру. Стихи ей посвятили, пьесу написали. Ее даже на занавес поместили. А по совести сказать, так более прожорливой и наглой птицы природа еще не создавала. Однако столько лет от этих чаек спасения не было!

— Зато теперь платим дорогой ценой за увлечение утками, кречетами, орлами, воронами, — заметила Вера.

— Ну, это уж планида такая у некоторой части пишущей братии: Россию ругают, а всякую шантрапу восхваляют. Будут слагать оды Ленину, Троцкому, Махно… — уверенно заявил Бунин. — Убей одного — ты преступник. Убей десять миллионов — и ты героем войдешь в историю.

Снаряд на блюде

Слухи о победах Деникина все чаще доходили до обитателей дома 27 по Княжеской улице. Как правило, их приносили Нилус и Вера.

В пятницу 15 августа 1919 года запыхавшийся от быстрой ходьбы Буковецкий влетел в комнату Бунина.

— Иван Алексеевич, — сказал он громким шепотом, хотя вокруг никого не было, — радость какая! Войска Антона Ивановича заняли станицу Долинскую, красные бежали за реку Ингулец!

— Теперь я с трудом верю в хорошее.