Был удивительный случай, спасся один поэт. Об этом — позже.

Все чаще Бунины приходили на причал, все чаще Вера обливалась слезами: уезжали друзья, навеки прощались, навсегда расставались.

Одесса стала транзитным городом.

Прибыл в нее елецкий житель, поэт и журналист Борис Велихов. Был известен он тем, что однажды газеты напечатали его некролог. Как выяснилось, несколько преждевременно.

— Налетел на Елец полковник Мамонтов, соратник генерала Краснова, — рассказывал Велихов. — Большевики вначале не придали серьезного значения этому рейду по их тылам. Это много содействовало успехам Мамонтова. Мы радовались: пришло наконец освобождение от большевиков. Большевики грабили-убивали, влетел в Елец Мамонтов — тоже начал грабить и убивать. Правда, головы сшибал только коммунистам.

— У него большое войско? — полюбопытствовал Бунин.

— Знакомый офицер говорил, что у них шесть тысяч сабель, три тысячи штыков, несколько бронепоездов.

— Грозное воинство!

— Да, сила немалая. Мамонтов занял Тамбов, Козлов. Тридцать первого августа ворвался в Елец. Их лозунг: «Спасай Россию и бей жидов!» Многим этот лозунг пришелся по вкусу.

— Потому что после революции многие командные должности были заняты евреями?

— Да, и поэтому. В руки мамонтовских казаков попали все комиссары. И все они были перебиты. Тяжелое зрелище!

Бунин горестно вздохнул:

— Страшная, немыслимая беда — гражданская война.

— Вы, Иван Алексеевич, доктора Лакиера знали, кажется!

— Конечно. Я с ним когда-то познакомился у Чехова в Аутке. Милейший человек.

— Ведь он годами принимал бедных бесплатно. Святой человек.

— И что с ним?

— Арестовали Лакиера и его сына. Сам доктор сумел убежать из тюрьмы, а сына расстреляли. За что?

Бунин решительно сказал:

— Среди евреев, как и среди русских, разные люди встречаются. Нельзя всех под одну гребенку стричь. Разве можно к этому чудному доктору относиться так же, как к негодяям Троцкому и Зиновьеву? Конечно нет!

— Кстати, — улыбнулся Велихов, — меня тоже чуть не прихлопнули. Шел я однажды по Дворянской, навстречу верхом едет казак. Увидал меня, улыбается.

— Попался, — говорит, — жидовская морда.

Приставил пистолет к груди, вот-вот пальнет. Говорю ему:

— Я русский дворянин!

— Чем докажешь? Есть документ?

Показал ему паспорт. Казак прочитал, почесал в затылке:

— Да, дворянин жидом быть не может!

Отпустили меня.

— Веселенькая жизнь! — сквозь зубы проговорил Бунин.

— Это надо видеть! Люди навзрыд плакали, когда по приказу большевиков в мужском монастыре желающие жгли иконы. Теперь устроили там синематограф.

— А как с питанием?

— Хлеба получали по полфунта, и то очень дурного. Кроме картошки и пшена, ничего нельзя достать. Молоко было, но очень дорогое.

Бунин простонал:

— И это в Ельце, всегда отличавшемся изобилием и дешевизной продуктов! Что натворили эти революционеры!

Вера добавила:

— Ян органически не переносит революционеров, как я кошек и крыс.

Бунин согласно кивнул:

— Для меня что Троцкий, что Вельзевул — разницы не вижу.

Пожалуй, Иван Алексеевич был прав.

Через французское консульство получили письмо из Парижа — от Цетлиной.