Их осталось менее восьми десятков — беспощадных, храбрых до безумия, идейных анархистов-революционеров. Махно украшали четырнадцать ранений, полученных во время Гражданской войны «за счастье революционного крестьянства». Мрачный взгляд его темно-карих глаз сделался еще острее, и он никогда не менялся — даже при редкой улыбке. Смелости, честолюбия и энергии у него, как и прежде, было с преизбытком, но изменилась жизнь, изменились обстоятельства. В наступившей мирной жизни все эти «революционные» качества приложения не имели.

В Румынии батько и его отчаянную жену Галину Андреевну заключили в концлагерь. Спустя шесть месяцев — побег в Польшу. Еще шесть месяцев они провели в лагере для интернированных. Затем камера Варшавской крепости. Здесь Махно стал отцом. Галина Андреевна родила дочь Елену. Через год и месяц семья Махно вышла на волю.

Еще раз его посадили в тюрьму в Данциге. Но это было последнее заточение. Из Германии Махно перебрался в Париж.

«Я обретаюсь нынче в Париже, среди чужого народа и среди политических врагов, с которыми так много ратовал», — писал Нестор Иванович в апреле 1923 года. Мог бы написать проще: «Которых я убивал и которые хотели убить меня». Во имя чего? Чтобы лишиться близких людей и родины?

Теперь не было тачанки, не было верных головорезов, да и вообще по сравнению с Гуляй-Полем тут было скучно до отвращения.

— Разве это жизнь! — говорил он своей верной подруге. — Не жизнь — лягушачье болото: Париж, и только! Вот у нас на Украине… — И батько мечтательно прикрывал веки.

С большим трудом Махно устроился чернорабочим в киностудию, жена — прачкой в богатый дом. Вот тут-то Махно и понял свою ошибку в анархизме, пожалел о сотнях загубленных его головорезами жизней. И Махно смирился. Все больше стал задумываться о душе, все чаще его встречали в церкви на рю Дарю.

Молился он горячо. О чем? Это знал лишь его исповедник.

Двадцать пятого августа деникинские войска овладели Одессой. В тот же день Вера Николаевна записала в дневник:

«Мы решили уехать из Одессы при первой возможности, но куда — еще не знаем. Власть еще не укрепилась. Нужно подождать, оглядеться. Жутко пускаться теперь куда-либо, но нельзя же вторую зиму проводить в этом милом городе».

Спустя шесть дней новая запись:

«Надежда попасть этой осенью в Москву у меня пропала. Как у меня болит сердце за оставшихся там…»

Вечером 18 сентября в комнату Веры Николаевны кто-то постучался. Она открыла дверь и увидала военного с красивыми густыми усами, умным лицом и обильной плешью. Щелкнув каблуками, военный представился:

— Пуришкевич, Владимир Митрофанович! Могу я видеть господина Бунина?

— Проходите, Иван Алексеевич скоро, вероятно, вернется!

Бессарабский помещик, монархист и один из основателей Союза русского народа, один из участников убийства Распутина, депутат трех Государственных дум шагнул в комнату:

— Я давно мечтал познакомиться с замечательным русским писателем. И вот, временно находясь в этом городе…

— Чай подать? Анюта, приготовь…

Пуришкевич поднял руку:

— Спасибо, не надо! Мне некогда. Я хотел выяснить взгляды господина Бунина на некоторые основополагающие вопросы современности. Передайте ему нашу партийную программу. — Владимир Митрофанович протянул тонкую брошюру. — В ней два главных пункта — конституционная монархия и против евреев. Я надеюсь, он будет нам сочувствовать.

Вера удивилась:

— Но Иван Алексеевич не антисемит! Да кроме того, он человек не партийный.

— Теперь все должны быть партийцы!

— Он всего лишь поэт.