Алданов поддержал Бунина:

— У меня лежит забавная вещица. После выхода «Ленина» одна дама меня разыскала и сделала подарок. Это латунный жетон с изображением Ленина, вышедший в восемнадцатом году. Размер — двадцать восемь миллиметров. Красивая бронзовая медаль вышла в девятнадцатом — Ленин рядом с Марксом и Энгельсом.

— У вас она тоже есть?

— Нету пока! Но будет, тираж у нее большой.

Тиражи действительно были большими — как амбиции вождей.

В июле двадцать первого года в заплеванной и тифозной Москве умирал Юлий Алексеевич Бунин.

Пришедший к нему Борис Зайцев увидал высохшего от голода и страшных душевных мучений человека.

Горьким шепотом он выдохнул:

— Когда мы расшатывали самодержавие, готовили социальную революцию, разве мы думали, что выродится вот в такое… — Он пожевал бледными губами и, не подобрав подходящего слова, надолго умолк. — От Ивана писем не было?

Юлий отрицательно покачал головой:

— Нет, конечно. Разве из-за границы дойдет! — Через минуту грустно добавил: — Нет, мне Ивана уже не видать, долго не протяну.

С тяжелым сердцем Зайцев простился с Юлием.

Усилиями Бориса Константиновича и еще нескольких литераторов удалось Юлия поместить в больницу, уже носившую имя уроженца Елецкого уезда, первого наркома здравоохранения Николая Семашко.

Когда племянник Юлия Алексеевича привез его в больницу, врач, посмотрев на прибывшего, задумчиво сказал:

— Медицинский уход у нас хороший, да вот с питанием… Прямо скажу, больных кормить нечем.

Юлий Алексеевич не затруднил собою, своей жизнью медицинский котел: на другой же день по прибытии он умер.

В сияющий солнцем и безоблачным небом горячий день, среди зелени и благоухающих цветов скрипучие дроги привезли покойного на окраину города — на новое кладбище Донского монастыря.

Покойник вытянулся в дешевом гробике, маленький, худенький, чисто выбритый, окоченевшими членами глубоко утонув в подстилке, с навсегда неестественно согнувшейся головой на подушке и выражением какого-то удивления, какое нередко бывает на лицах мертвецов.

За дрогами шло несколько человек — старые друзья, остатки прежней «Среды». Первыми подняли гроб Телешов и Зайцев.

…Дорогой читатель! Если вам доведется быть в Москве, зайдите на новое кладбище Донского монастыря. Недалеко от входа, слева, как раз против гигантского монумента председателю I Госдумы Муромцеву, — маленький холмик и скромная доска. Здесь покоится тело Юлия Алексеевича Бунина.

В те же июльские дни, ничего толком не знавший о положении брата, Бунин получил открытку с почтовым штемпелем германского Висбадена. Рукою Гиппиус было написано:

«Маэстро! Я нахожу, что вы бы не раскаялись, если бы приехали сюда. Зная ваш капризный характер и боясь ответственности, я вас не убеждаю, но зато нарисую беспристрастную картину…»

В самых ярких красках поэтесса воспевала прелести «дачной жизни»: удобное жилье, роскошная природа, дешевое питание. И как самый заманчивый довод: «Жизнь здесь куда дешевле, чем в Париже».

— Эх, Вера, где наша не пропадала! Начинаем курортную жизнь.

В десять часов утра 31 августа супруги Бунины прибыли в город на Рейне, славящийся горячими целебными источниками и производством игристых рислингов.

На таможне добродушный немец, с мясистым румяным носом и такого же цвета щеками, выдававшими любителя пива, страшно обрадовался, узнав, что перед ним русские. Оказалось, что он воевал в России и два года пробыл в плену. В Германию вернулся с «трофеем» — с русской женой.