Тогда же сказал в присутствии Мережковских:

— Хочу напечатать сборник избранных стихотворений. Нет, не теперь, через год-другой…

Мережковский нехорошо, не по-доброму посмотрел на Бунина, а Гиппиус вытянула в улыбке синие губы:

— Конечно, напечатайте! Вы поэт опытный, маститый.

Мережковские смертельно завидовали успехам Бунина. В эмиграции он оказался самым знаменитым, притом — как-никак! — был академиком. (Увы, в современных нам списках «вечных» имя Ивана Алексеевича мы не находим. Легко предположить, что в свое время он был лишен этого звания теми деятелями от науки, которые носили в карманах партийные билеты и послушно выполняли приказы кремлевских командиров — кого исключить, кого включить.)

Дмитрий Сергеевич, как всякий пишущий, почитал себя самым талантливым и великим. Его действительно много издавали, много переводили.

И вот пронесся слух: из русской эмиграции кого-то одного — Бунина или Мережковского — хотят выставить кандидатом на Нобелевскую премию. Упоминали еще и Максима Горького, но тот был далеко, а слухи неясными.

Поэтому темнели лица супругов-литераторов, когда появлялся новый рассказ Бунина, выходила новая книга или печаталась восторженная рецензия.

«Избранные стихотворения» увидят свет лишь в 1929 году в издательстве «Современные записки» — 237 страниц, тиснутых на отличной бумаге изящными крупными шрифтами. В сборник, кроме старых, войдут два десятка новых стихов.

Книга окажется весьма удачной, быстро разойдется. Гиппиус, естественно, отзовется ругательной рецензией.

Слава и творческая сила Бунина станут расти, дарование Мережковского заметно чахнуть.

Мережковский постучал пальцами по крышке стола, посмотрел в потолок, откашлялся и, даже малость покраснев, заискивающим тоном пробормотал:

— Иван Алексеевич, Нобелевская премия одна?

— Ну? — Бунин с любопытством воззрился на собеседника.

— Кандидатов серьезных на нее двое — я и вы. Не обижайтесь, но о моих шансах говорят как о предпочтительных.

Но я вас уважаю, ценю и прочее. — Замялся, снова посопел и продолжил: — Зинаида Николаевна (кивок на Гиппиус) внесла прекрасное предложение. Давайте составим нотариальное соглашение: в случае присуждения премии Нобеля одному из нас поделим ее, так сказать, по справедливости, то бишь поровну.

Бунин не выдержал, невежливо расхохотался:

— Что же это мы, того, неубитого медведя… ох, не могу…

Отдышавшись, принял уморительно смиренный вид:

— На ваш капитал, Дмитрий Сергеевич, никогда не посмею посягнуть. Да и кому же еще нобелевский миллион, только вам! И нуждаетесь вы сильно…

И дальше Бунин поступил с Дмитрием Сергеевичем несколько жестоко. Он таинственным шепотом произнес:

— А мне теперь и деньги не очень-то нужны.

Мережковский встрепенулся:

— Почему?

— Никому не скажете? Я от всех скрываю, а то просить начнут…

— Слово даю! — Мережковский весь заходил ходуном.

— По национальной лотерее я выиграл двести тысяч! Возле Нотр-Дама купил один билетик, и вот…

Мережковский побледнел, зашатался. Бунин еще раз попросил:

— Только — ни слова!

В тот же вечер звонили Цетлины, Алданов, Полонский, Куприн, еще кто-то:

— Поздравляем с крупным выигрышем!

Но самое забавное произошло недели через две.