— Я сразу, Ян, в тебя влюбилась…

— Другой любви не бывает — она всегда с первого взгляда. Зато когда я подошел в тот вечер к тебе…

— В столовой, помню.

— Как ты мне дерзко отвечала!

— Это от смущения. Но пригласила в гости — в ближайшую субботу. Надо правду сказать, ты в то время от светского образа жизни выглядел не очень свежим: лицо усталое, мешки под глазами…

— Даже твоя мама противилась нашей дружбе, полагая меня этаким российским донжуаном. Да и первый брак еще не был расторгнут.

— Сознайся, у дам ты пользовался успехом!

Все улыбнулись, а Верочка Зайцева погрозила пальцем:

— Иван, ты был известным ветреником! Анекдоты о твоих блестящих амурных победах были у всех на устах. Да и то: молодость, литературный успех, завидные гонорары.

Бунин вдруг стал серьезным:

— Но только с Верой мне было хорошо, с ней я никогда не скучал. Когда я ожидал какую-нибудь гостью, то всегда предупреждал близких. И они часа через полтора после прихода гостьи стучали ко мне в дверь: «Иван Алексеевич, к вам пришли… Ожидают!» Вот свидание и прерывалось. А с Верочкой — ах, всю жизнь мне хорошо! Она друг преданный.

Борис Константинович весь обмяк:

— Куда вся эта счастливая жизнь исчезла? Словно сразу провалилась в какую-то жуткую преисподнюю. Словно черти заговор на нас сотворили.

Он перекрестился и продолжал:

— Живем по-собачьи, скверно. Про Россию и говорить нечего — стала нищей, интеллигенцию истребляют, командуют повсюду инородцы. Жизнь исчезла, остались троцкие, стучки, зиновьевы, коминтерны, трудовые повинности. И что любопытно: все те, кто вчера горлопанил о свободе и равенстве, добравшись до корыта, тут же прочно забывают всяческий стыд и совесть. История Андрея Соболя лишь чего стоит!

— Это который большевик? — отозвался Бунин.

— Да, после Октября он стал довольно известным литератором. Но еще чуть не с детских лет боролся с самодержавием. В нежном возрасте умудрился попасть в сибирскую ссылку — это его воспитывали «царские сатрапы». Большевистскому перевороту радовался, как несмышленыш Деду Морозу, но однажды посмел сказать что-то против Троцкого. Теперь продолжили воспитание его единоверцы из ЧК — замкнули в камеру одесской тюрьмы. Мне жалко его стало, все-таки знакомые. Дернуло меня после одного из совещаний к московскому «генерал-губернатору» Каменеву обратиться.

— Хороший писатель, ну, сказал что-то нелестное в адрес Льва Давидовича. Впредь умнее будет. Надо помочь, всю молодость отдал борьбе за дело освобождения…

Лев Борисович смотрит на меня подозрительно:

— Это какой Соболь? Который роман «Пыль» написал? Плохой роман, пусть посидит.

Вспылил я, крикнул ему в лицо:

— Но ведь уже семь месяцев сидит, неизвестно за что!

— У нас невиновных не сажают!

Направился важно к выходу, плюхнулся в ожидавший его автомобиль и укатил в сторону Кремля…

…Все долго молчали. Настроение опять стало тяжелым — лучше не затевать этих разговоров, не травить душу. И лишь Бунин глухо отозвался:

— С каким звериным остервенением рушили и продолжают рушить Россию. За что? За то, что всем, кто хотел и умел трудиться, она была добрым, сытным домом?

Никто ничего не ответил, ибо перед жестокостью и глупостью разум замолкает.

И все-таки — за что?

Шестнадцатого февраля 1924 года парижский «Саль де жеографи» принял в свое чрево столько народу, сколько в него, наверное, никогда не набивалось.