— Но зато я жена великого Бунина! — Довод был сильным. — Этого счастья нет ни у одной миллионерши.

Бунин долго и жалостливо глядел на жену ясными синими глазами, потом сочувственно произносил:

— Ты права! На той неделе должны быть деньги от Поволоцкого, купим тебе туфли! — Потом, после паузы, внушительно: — А вот когда получу Нобелевскую премию, то справлю тебе норковое манто от Солдатского! И автомобиль «рено».

Вера Николаевна глубоко вздыхала:

— Бог с ним, с авто. Да и с туфлями потерплю. Отдам свои еще раз в починку. В кредит. Тебе, Ян, надо новые брюки купить, а то твои совсем истончились. Сзади ты похож на рентгеновский снимок. Особенно на просвет.

Из дневника Веры Николаевны: «Кризис полный, даже нет чернил — буквально на донышке, да и полтинночки у меня на донышке…» (26 мая 1933 года).

Вечером, как всегда, на столе стоял ужин и маленький графинчик. Садясь за стол, Бунин с аппетитом потирал руки.

— Слава — хорошо, но рюмка водки под огурчик — не хуже! — Вдруг задумался и, словно отвечая на собственный затаенный вопрос, сказал с ожесточением: — Знаешь, почему жажду премию Нобеля? Думаешь, деньги? Не это главное. Но гораздо сильнее, до исступления страстно хочу получить ее для того, чтобы все поняли: хоть мы беженцы, но не смейте смотреть на нас свысока. Все равно мы представители великой нации. Россия вновь возродится в былом величии — на страх врагам!

В четверг, 9 ноября 1933 года, в день и час присуждения Нобелевских премий, Бунин вместе с Галиной отправился в кинематограф. Шла какая-то веселая чепуха под названием «Беби». В одной из главных ролей — красавица Киса Куприна, дочь писателя.

Как это ни удивительно, но Бунин совершенно забылся в темном зале, хотя поводы для беспокойства были. По регламенту более трех лет выставлять одну и ту же кандидатуру нельзя. Так как Бунин два предыдущих года был забаллотирован, то эта попытка была последней. Еще ни один русский писатель не был награжден лаврами Нобеля.

…Вдруг дверь в зал чуть приоткрылась, узкий луч света заскользил в проходе. Зуров, обнаружив Бунина, дрожащим от волнения голосом произнес — на весь зал:

— Телефон из Стокгольма! Вера Николаевна просит скорей прийти.

Бунин все понял. И удивительно: не испытал особой радости. Он просто не поверил. Сохраняя ледяное спокойствие, отправился домой. Взглянул на Галину:

— Жаль, что фильм не досмотрели. Как думаешь, героиня Кисы окрутит миллионера? Давай завтра опять сходим, узнаем, чем интрига закончится. — Повернул лицо наконец к Зурову: — Что случилось? Почему, Скобарь, под ногами путаешься?

— Позвонили, ваше имя упомянули. А что к чему, так Вера Николаевна не разобрала — на линии помехи…

— «Помехи»! Небось сказали: «Не вышло, глубоко сожалеем!» А ты беспокоишь попусту. Так что оплатишь расходы на два билета.

— Там уже корреспондентов туча собралась.

У него было явственное ощущение нереальности всего происходящего, словно сейчас ему скажут: извините, это ошибка. Премия не вам, а Горькому. Тоже известный писатель.

Из-за поворота открылся его дом. Затерянный среди пустынных оливковых садов, покрывающих крутые скаты Граса, в вечернюю пору он всегда бывал тихим и полутемным. Сейчас дом светится всеми окнами, около подъезда уже собралась толпа журналистов, первыми узнавших о премии. Журналисты загодя прикатили к верному кандидату из Парижа и других европейских столиц и в ожидании своего часа проживали в местной гостинице.

— Вот оно! Вот как это бывает — всемирное признание… — произнес Бунин.