— Ничего удивительного, — согласился Рахманинов. — Это называется профессиональная память!

— Как у Ивана Алексеевича, — развеселилась Галина. — Когда мы познакомились, он вдруг на память прочитал мое стихотворение из «Благонамеренного».

Вере Николаевне эти устные мемуары не понравились, а Бунин скромно заметил:

— Это пустяки, я действительно помню сотни стихов — и своих, и чужих. Гольденвейзер еще в Москве как-то рассказывал, что его однажды потряс своей музыкальной памятью наш Сергей Васильевич. Это правда?

Все стали просить Рахманинова: «Расскажите!»

Вначале тот отнекивался:

— Признаюсь, я по сей день не знаю, что так поразило нашего маститого пианиста…

— И друга Толстого! — дополнил Бунин. — И автора прекрасных мемуаров о нем. Рассказывайте! А то я это сделаю, еще более приукрасив ваши, Сергей Васильевич, потрясающие способности.

— Хорошо! — вздохнул тот. — Молодежь, вы знаете, что такое беляевский кружок?

— Не знаем! — за всю молодежь честно призналась Галина.

— Беляев — это одна из русских увлекающихся до страсти натур. Был он издателем и богачом. И еще приятелем Римского-Корсакова. И вот этот прекрасный человек стал собирать в своем петербургском доме музыкальный кружок. Вся культурная Россия знала в восьмидесятые — девяностые годы «беляевские пятницы». Кружок объединил выдающихся музыкантов и композиторов: Глазунов, Лядов, Черепнин, бывали здесь дирижер Дютш, блестящий пианист Николай Лавров. Эти «пятницы» считались чем-то вроде преемниц «Могучей кучки».

Оказавшись однажды у Беляева, я удачно попал на один из симфонических концертов. Глазунов представлял свою «Балетную сюиту». Фрагменты ее я перед этим услыхал на репетиции.

Вернувшись в Москву, я через месяц-другой навестил музыкальный вечер Гольденвейзера. У него собралось в тот вечер немало замечательных музыкантов, пришли певцы Большого театра и придворной певческой капеллы, которой, кстати, в то время руководил Римский-Корсаков. Маэстро тоже был тут. Зашла речь о «Балетной сюите», завязался какой-то спор о мелодическом рисунке этого нового произведения. Мнения разошлись, спор делался жарче, но никто не мог доказать своей правоты, ибо еще не было нот сюиты.

«Зачем спорить?» — сказал я и сел за рояль. Свободно играл любые эпизоды сюиты, мог и полностью исполнить. Гольденвейзер, Римский-Корсаков и другие глядели на меня как на восьмое чудо света. Я по сей день считаю, что на память воспроизвести мелодию — дело простое…

— Когда Бог дал талант! — закончил увлекательный сюжет Бунин.

Не обошел Бог талантом и Бунина.

Но обладание этим талантом мало служило обогащению писателя.

На следующее утро, после очередного приема гостей, Вера Николаевна мучительно ломала голову, как прокормить разросшееся семейство.

В ее бесхитростных дневниках, как тяжелый вздох, постоянно звучат слова о бесконечной, беспрерывной, гнетущей бедности: нет денег, чтобы съездить в Париж, нет их на новое платье, порой нет нескольких франков даже на кусок дешевого козьего сыра.

Когда приходил гонорар за публикацию рассказа в «Современных записках» или за новую книгу, эти франки тут же уходили на оплату долгов или на покупку обуви для Галины и Зурова.

— Они молодые, им надо на люди выйти! — говорил Бунин, утешая жену.

Та не выдержала:

— А ты на мои туфли посмотри — одни заплатки!

— Не повезло тебе, Вера! Надо было выходить замуж за банкира или ювелира.