Гористая страна, веками разраставшаяся на крутых холмах, густо увитых плющом, поросшая пальмами, оливами, черешнями, смоковницами и хвоями, наполненная опьяняющим запахом цветов и трав, — и над всем этим царством красоты голубое бесконечное небо.

Таким увидал Грас Бунин в середине мая двадцать третьего года.

— Господи! — в восторге воскликнул писатель. — Ты словно в назидание людям создал этот райский уголок на земле, чтоб они всегда преклонялись перед Твоим величием.

Бунину предстояло провести здесь двадцать два лета и еще все военные зимы. На этом клочке земли — чужой земли — он создаст творения, которые украсят величайшую из литератур — русскую: «Митину любовь», «Жизнь Арсеньева», «Освобождение Толстого», сборник коротких рассказов о любви и смерти, может быть, лучших в этом жанре, — «Темные аллеи», «Воспоминания» — размышления о российской культуре и тех ее представителях, с кем доводилось Бунину встречаться за долгую жизнь.

Кто-то из журналистов, побывавших на вилле «Бельведер», где обретался Бунин, довольно точно подметил: «Жизнь у Бунина течет словно по монастырскому укладу».

Все так и было. Вставал рано, по настроению — махал руками и прилежно подпрыгивал — гимнастика, глотал завтрак и бежал в свою комнату — «келью».

Писал час, второй, третий…

Бывало, спускался в сад и с тоской вздыхал:

— Нет, я совсем исписался… Не идет дело никак!

Однажды услыхал от знакомого композитора, навестившего Бунина:

— В 1918 году я жил в Киеве, и в мой дом угодил зажигательный снаряд. В пожаре сгорели еще не опубликованные рукописи нот и готовая партитура симфонии.

Бунин мечтательно завел глаза:

— Эх, сколько бы я дал, чтобы какой-нибудь снаряд сжег все мои юношеские произведения! Нет ничего ужаснее этого незрелого груза за плечами!

— Да, — охотно согласился композитор. — Я вот теперь брожу по полям Манделье, часто присаживаюсь на камни и разыгрываю — мысленно — свою симфонию, и она выходит куда лучше!

Потом Бунин долго повторял:

— Нет, эти «зажигательные бомбы», ах, как каждому из нас необходимы. Сколько в молодости валял я кое-как, деньги были нужны. Не думал, что пройдет десять или двадцать лет, когда издатели перепечатают, а читатели откроют и скажут:

— И вот это дерьмо написал нобелевский лауреат? Никогда бы не поверил, все так беспомощно. Тьфу!

Мимика при этом у рассказчика была бесподобной, и домашние — Вера Николаевна, Галина Кузнецова, Зуров (прозвище Скобарь), Рощин (Капитан), приехавшие в гости Рахманинов и Алданов — покатывались со смеху.

— А такого беспомощного почти у каждого из нас найдется с преизбытком. Тот же Чехов — я не говорю про пьесы, которые он просто не умел писать, — полная скудность, а брался за них ради творческого любопытства («дай себя попробую!») да ради тех же денег. Я имею в виду его ранние рассказы. Публика охотно его читала, но для нее он был всего лишь занятный рассказчик, автор «Жалобной книги», «Винта»…

Рахманинов подымает бровь, произносит, выговаривая «р» вместо «л»:

— Иван Алексеевич, вы считаете, что Антон Павлович писал плохие пьесы?

— Конечно! Он совершенно не знал дворянского быта, а тут — «Вишневый сад»! Вы когда-нибудь у дворян видели вишневые сады? Это надо быть сумасшедшим, чтобы целый сад засадить вишней.

Алданов, как всегда, смотрит грустно и тихим голосом произносит, словно ни к кому в особенности не обращается:

— Но ведь настоящую славу Чехову принесли как раз его пьесы.