Спрыгнув на землю, я отряхнул запылившиеся брюки и протянул Коте, поджидавшему меня у забора, раскрытую ладонь:

— Ваши?

Он недоуменно осматривал связку и кивнул.

— Ну так войдем. Добудем твои права.

Marmota menzbieri в самом деле безобидный зверек, питающийся сочной зеленью побегов, но тот экземпляр, что наведывался в подвал часа три тому назад, как видно, давно забыл о своей травоядной природе — в застойном воздухе подвала, настоянном на запахах порока, я тут же, едва мы с Котей оказались у барной стойки, уловил два сладковатых аромата. Первый был отчетлив — так пахнут пороховые газы. Второй размыт, менее внятен, но я его тоже опознал: это был запах свежей крови.

Киса, наверное, и в самом деле любил брусничное желе. Но не настолько же, чтобы улечься в сладкую жижу лицом вниз.

Наелся он на всю оставшуюся жизнь — ему выстрелили в затылок.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Острый приступ голода настиг меня именно в тот момент, когда в застойном воздухе подвала я уловил запах свежей крови. И я уже ничего не мог с собой поделать: наскоро распростившись с Котей, наказал ему вызвать милицию, а сам полетел домой, торопясь успеть до закрытия продуктового магазина. Нельзя сказать, что этот продмаг сильно отличался от остальных ассортиментом или же ценами, но он имел огромное преимущество: в нем был выделен небольшой закуток под мясной отдел.

У магазина был договор с подмосковным хозяйством, и потому на витринном лотке лежали не заскорузлые полуфабрикаты в закатанных мутноватой пленкой пенопластовых ванночках, но настоящая свежатина — в меру сочная, источающая так сладко тревожащие обоняние запахи пропитанной кровью плоти.

Я взял четыре толстых говяжьих ломтя. Продавец в замызганном белом фартуке на голом торсе лишь озадаченно кхекнул, протягивая мне пакет.

У него были отвратительно грязные пальцы с траурными ободками под ногтями, однако соображения гигиены меня в тот момент не волновали — голод не тетка. Я едва дождался, когда раскалится сковорода, не смазанная маслом. Мясо, не приправленное солью и перцем — они лишь портят вкус продукта, — едва успело покрыться корочкой, как тут же перекочевало на тарелку: бифштекс лишь тогда съедобен, когда обильно набухает кровью, это каждому охотнику известно.

Насытившись, я обвел равнодушным взором унылую обстановку моего пропитанного пылью гнезда: с мутноватыми от городской копоти стеклами; с высоким, под потолок, стеллажом, на полках которого выстроились бессистемно (тут Набоков удачно применил хоккейный силовой прием против Чейза, припечатав его к бортику, а Умберто Эко бодался с Платоновым) и, в общем, неряшливо распиханные книги; с бабушкиным сундуком и ее же огромным, совершенно неподъемным платяным шкафом, образующим нечто вроде монументальной стены, отгораживающей от гостиного пространства большой комнаты его спальную половину, где стояла обширная, ревматически постанывавшая кровать.

Я включил телевизор — как раз в тот момент, когда на экране поплыли титры, представлявшие фильм «Однажды в Америке», — убрал звук и так сидел, следя за перипетиями немого кино, и опять не заметил, как рука моя потянулась к телефону, а пальцы уверенно пробежали по клавиатуре.

— А-а-а, это ты, мой милый… — отозвалась она запыхавшимся голосом после множества гудков. — Я выходила с Шерлоком на ночь погулять. Услышала звонок еще на лестничной площадке, понеслась очертя голову к телефону, споткнулась в коридоре, там так темно… Но, слава богу, успела.

— Извини, детка, но зачем же ты бежала… Я бы дождался. Или перезвонил бы потом. И вообще, это мог звонить не я.

— Ну что-о-о-о ты… — протянула она, улыбнувшись. Мне казалось, я воочию вижу эту странную, вызванную приливом не вполне ясного настроения улыбку.