Последние три месяца он и полковник занимались расследованием причин, по которым некоторые высокопоставленные офицеры в бывшей императорской армии и военно-морском флоте не предстали перед трибуналами, рассматривавшими военные преступления. Оками сам указал полковнику на этих офицеров как лиц, чья власть и чрезмерное усердие привели к тому, что они совершили преднамеренные зверства, за которые должны теперь понести самое суровое наказание.

Полковник представил список имен этих офицеров в офис адъютанта генерала вместе с документацией, собранной для него Оками, но до сегодняшнего дня не получил удовлетворительного ответа на свои неоднократные запросы о том, что было предпринято по этому поводу. Ясно, что кто-то их заблокировал.

— Виллоугби высказал вслух свое удивление, что я при всей загруженности работой нахожу время гоняться, как он выразился, за диким гусем. Вы знаете, что значит это выражение? Бесполезный поиск. Если вам надоела ваша служба, — сказал он мне, — я с радостью напишу вам рекомендательное письмо для любой другой работы, которая будет соответствовать вашим требованиям.

Голубые глаза полковника излучали холод.

— Я заметил, как осторожен он был. Он даже не упомянул ни разу о существе моего расследования или об интерес, который он мог бы лично иметь к этому делу.

Полковник выбил остывший пепел из трубки и стал набивать ее снова табаком.

— Я начал раздумывать, каким образом я ухитрился наступить на ногу Виллоугби, когда занимался вашими военными преступниками. — Он зажег спичку. — Конечно, нужен очень сильный человек, чтобы сиять форму с этих офицеров в офисе адъютанта генерала и прогнать их оттуда. — Полковник засунул трубку в рот и начал втягивать в себя ароматный дым табака. Когда трубка разгорелась так, как ему хотелось, он продолжил. — После разговора с генералом я собрал копии документов с доказательствами, которые вы мне предоставили, и послал их ему с нарочным. Я приказал нарочному удостовериться в том, чтобы Виллоугби сам лично расписался в получении этого запечатанного пакета. Теперь я имею его подпись.

— Виллоугби ничего не станет делать с этой информацией, — заявил Оками.

— Тогда у меня будет ответ на мой вопрос. Я буду знать, что он ваял этих людей под свою опеку по какой-то известной ему одному причине, связанной с вопросами безопасности. Необязательно здесь должно быть что-либо дурное. Возможно, они имеют важные тайные связи с нашей разведкой, которые Макартур не хочет раскрывать в ходе открытого процесса в трибунале.

— Правосудие должно свершиться. — Лицо Оками окаменело. — Я добьюсь отмщения, Линнер-сан. Это существенная часть нашего альянса.

— Я полностью понимаю все, — ответил полковник.

Но позднее в тот же вечер, когда Оками пробирался через разрушенный войной Токио, у него возникли сомнения. «Может быть, полковник и генерал сделаны из одного и того же материала. Оба они с Запада и, в конце концов, кто может доверять людям с Запада? — Оками покачал головой. — Это опасный путь». Он понимал, что частично он продолжает мыслить как другие оябуны.

Иногда, как это было и сейчас, Оками чувствовал себя как настоящий шизофреник. Сердцем он знал, что следует делать. Теперь это совершенно новый мир — тихоокеанская война была тому примером. Если война и научила его чему-либо, так это пониманию того, что Япония не может больше полагаться только на себя в предстоящие десятилетия. Она сделала ложный шаг в этой войне, разрушила страну и разорила свой народ, и все это из-за изоляционизма, которого она придерживалась. Он считал, что поражение Японии явилось результатом непонимания ею Запада, особенно американцев. «Мы недооценили их силу, не учли их гибкость и неправильно поняли их решимость.