Но если прежде, рассказывая о себе, о своих знакомствах, своих вкусах и привычках, он неизменно живописал и окружающий его мир, то теперь, лишенный подпитки извне в виде новых впечатлений и знакомств, он растерялся и не знал, как привлечь к себе внимание тех, в чьем обществе ему приходилось доживать свой век. Его талант рассказчика, благодаря которому объявление войны или финансовый кризис выглядели событиями ничтожными по сравнению с теми, что происходили с его собственной персоной, теперь спроса не имел, ибо с ним более не происходило ничего, что бы заслуживало специального рассказа. Мышиная возня вместо героических баталий, скучная синекура, где нельзя ни пустить пыль в глаза, ни подправить Фортуну, а главное — никакой свободы. Вернее, он абсолютно свободен, предоставлен самому себе, имеет кров, пищу для тела и ума, немного денег. Но такая свобода не для Казановы; при такой свободе надо быть, творить, лепить свое или служить другим. Все это не для Казановы; он привык быть в центре внимания и развлекаться; сегодня ему интересно добывать философский камень, а завтра заниматься окраской тканей, послезавтра — сочинять комедии, а еще через неделю писать проект о создании табачных плантаций в Испании. Сегодня он требуется здесь, завтра — там, послезавтра к его услугам прибегают дипломаты, через неделю — финансисты. Он нужен везде и нигде, всем и никому. Он бесшабашно сорит деньгами, дарит свою дружбу и любовь и беззаботно мошенничает, предает друзей и бросает женщин. Будучи гражданином мира, он поспевал везде и за всеми, состарившись, от стал не нужен нигде и никому. Сознавать свою ненужность мучительно, для Казановы невозможно вовсе. Отсюда его многочисленные промашки; являясь к графским гостям то в старомодном костюме, то проделывая немыслимые поклоны, бывшие в моде никак не менее полувека назад, он не мог не вызывать улыбок у собравшихся, отчего злился невероятно. Однажды, вспылив, он высокомерно заявил:

— Я стрелялся на дуэли с польским генералом и чуть не прикончил его! Пусть я по рождению не дворянин, но я сам сделал из себя дворянина!

Граф Вальдштейн, к которому была обращена сия тирада, про себя рассмеялся, но решил проучить сварливого старика. С бесстрастным лицом он снял со стены пистолеты и, протянув один Казанове, предложил ему стреляться, ибо слова его он «воспринимает не иначе как оскорбление». Решив, что граф и в самом деле вызывает его на поединок, Казанова патетически воскликнул:

— Я никогда не посмею поднять руку на моего благодетеля!

Тут граф захохотал, обнял престарелого Авантюриста, и мир был восстановлен.

Единственным местом, где Казанова теперь чувствовал себя отрадно, была библиотека, куда он приказал поставить для себя письменный стол. В обществе книг ему было привольно, это были старые друзья, они никогда не смеялись над ним, никогда его не подводили, ничего не требовали и всегда были готовы дать ровно столько, сколько требовал от них Казанова. Еще он писал письма — графу Ламбергу, родственнику графа Вальдштейна принцу де Линю, Лоренцо Да Понте и даже Франческе Бускини, отсылая на ее имя весточки не только ей, но и всем своим венецианским знакомцам. Франческа исправно служила Казанове почтальоном. Через нее, например, он писал находившемуся на государственной службе Пьетро Дзагури, не желая компрометировать последнего перепиской с изгнанником. Впрочем, к тому времени, когда Казанова окончательно обосновался в Дуксе, вряд ли Венецианская республика уже считала его серьезным противником. Имей он силы и желание, быть может, он сумел бы вновь добиться прощения, но в глубине души он понимал, что податься в родном городе ему будет некуда, а ведь ему надо жить, поддерживая все функции его большого и требовательного тела, которое, лишившись радостей любовных, становилось все более восприимчивым к радостям, доставляемым пищей и теплом. Писал Казанова обо всем — о своей простате и свойствах математических фигур, о бессмертии души и о мерзком мажордоме, изводившем его своими придирками.