|
«Ведь согласитесь, чтобы быть свободным, вполне достаточно чувствовать себя таковым, не правда ли?» — завершил он свой панегирик аристократическому правлению. Тогда, сменив тему, Вольтер заговорил об итальянской литературе или, говоря словами Казановы, «стал нести околесицу» и делать «вздорные выводы». Очевидно, вспоминая об этих днях, Соблазнитель снова приходил в дурное расположение духа. Тем не менее в «Мемуарах» его есть строки, где он отдает должное французскому философу: «Жил он, ничего не скажешь, на широкую ногу, только у него одного хорошо и кормили. Было ему тогда шестьдесят шесть лет и имел он сто двадцать тысяч ливров дохода. Неправы те, кто уверял и уверяет, будто он разбогател, надувая книгопродавцев. Напротив, книгопродавцы вечно обманывали его…»
Вполне дружественно происходили и беседы хозяина и гостя один на один. Но едва лишь Вольтер обращался к Казанове в присутствии общества, состоявшего из восторженных поклонников философа, как итальянец тотчас замыкался в себе и старательно опровергал все, о чем бы ему ни говорили, будь то литература, политика или нравы. Разговоры эти, более напоминающие перепалку, в которой каждая из сторон претендовала на истину в последней инстанции, воспроизводятся Казановой в его «Мемуарах». В записях Вольтера подобных свидетельств нет, более того, после тщательных поисков было обнаружено всего два косвенных упоминания о том, что знаменитый Авантюрист («странная личность», как называет его Вольтер в письме от 7 июля, то есть спустя два дня после отъезда Казановы из его дома) посетил философа во время его проживания в Делисе. На этом основании ряд исследователей приходят к мысли, что встреча эта (полностью или отчасти) является плодом фантазии Казановы, а рассуждения, приписываемые им Вольтеру, он извлек из вольтерова «Философского словаря». К примеру, приведенный ниже диалог из «Мемуаров» Казанова вполне мог как восстановить по памяти, так и придумать, вложив в уста Вольтера мысли из его сочинений: Казанова: Никогда вам не победить суеверие, а ежели вы и победите его, то скажите на милость: чем вы его замените? Вольтер: Когда я освобождаю род людской от лютого зверя, терзающего его, надо ли спрашивать: кем я его заменю? Казанова: Он не терзает его, напротив, он необходим для самого его существования. Вольтер: Любя человечество, я хотел бы видеть его счастливым и свободным; а суеверие несовместимо со свободой. Или вы полагаете, что неволя может составить счастье народа? Казанова: Значит, вы хотите, чтобы народ был господином? Вольтер: Боже сохрани. Править должен один. Казанова: Тогда суеверие необходимо, ибо без него народ не будет повиноваться государю. Вольтер: Никаких государей, ибо это слово напоминает мне о деспотии, кою я должен ненавидеть так же, как рабство. Казанова: Чего вы тогда хотите? Если вам хочется, чтобы правил один, он не может быть никем иным, нежели государем. Вольтер: Я хочу, чтобы он повелевал свободным народом, чтобы он был его главой, но не государем, ибо он не должен править самовластно. Казанова: Из двух зол надо выбирать меньшее. Без суеверия народ станет философом, а философы не желают повиноваться. Счастлив единственно народ угнетенный, задавленный, посаженный на цепь. Вольтер, борец с предрассудками, сторонник свободы народов и демократического способа правления, не нашел у Казановы поддержки своих свободолюбивых идей. Отдавая дань моде, венецианец, подобно всем образованным людям того времени, был увлечен идеями Просвещения, однако в глубине души он всегда был пессимистом и презирал человечество. Вольтер же был склонен к филантропии и — по крайней мере на словах — проповедовал оптимизм. В отношениях с религией Казанова был конформистом: атеист на словах, в душе он верил в Бога и опасался его гнева. |
