— Вы сломали себе правую ногу, — вскричала я.

— О, не думаю, — произнёс он со своей обезоруживающей кротостью. — Самое большее — вывих.

— Я вам говорю, что сломана нога. Я в этом хорошо разбираюсь.

И в ту же минуту своим охотничьим ножом я разрезала сапог; смотрю — нога болтается.

— Нечего сказать, хороши мы, — подумала я, — ведь мы по меньшей мере в шести верстах от охотников.

Он не говорил больше ни слова. Он глядел на меня своими добрыми и кроткими глазами. Можно было бы подумать, что он был счастлив; он даже пробормотал: «мерси».

— За что? — воскликнула я. — Я сломала вам ногу, a вы меня благодарите. Дайте мне, по крайней мере, выручить вас из этой беды.

— Нет, вы лучше возвращайтесь и пришлите мне загонщиков, — сокрушённо ответил он.

— Вот так так, — сказала я, взбешенная. — Вернуться без лисицы, а когда меня спросят, где великий герцог Рудольф, что я отвечу? Что я оставила его бог знает где со сломанной ногой? Нет!

— Как вам угодно, — ответил он ослабевшим голосом. — Но я не знаю, как вам удастся это, сделать.

— А вот вы увидите.

Мастодонт стоял в нескольких шагах от нас и, как дурак, жевал траву под насмешливым взглядом Тараса Бульбы.

— Ну, иди сюда.

Когда я его подвела, я поняла, что у меня не хватит сил, чтобы посадить на него великого герцога.

— Не понимаю, — сказала я, вся кипя негодованием, — как может прийти в голову ездить на этаких чудовищно высоких лошадях.

Пострадавший посмотрел на меня всё тем же молившим о прощении взглядом; это, наконец, стало меня раздражать.

— Тарас Бульба, — позвала я.

Степнячок подошёл, но неохотно. Он подозрительно косился: ему что-то это не нравилось.

Рудольф Лаутенбургский не мог удержаться, чтобы не скрыть своего испуга.

— Вы хотите посадить меня на этого коня? Я предпочитаю остаться здесь.

— Ни за что, — ответила я, топнув ногой. — Тарас Бульба смирен, как ягнёнок. Держитесь хорошо.

И тяжёл же был этот немец! Тем не менее мне всё-таки удалось поднять его с земли и крепко привязать к седлу поводьями.

А я села на мастодонта.

Вы понимаете, какой идиоткой называла я себя на обратном пути: мне только удалось сделать предметом сострадания человека, которого я хотела ненавидеть. И затем этот изумлённый взгляд моего Тараса Бульбы. Достаточно было причин, чтобы я вышла из себя.

— Что же я сделал, — казалось, говорило животное, — что ты заставила меня тащить немца, а сама предпочла мне эту подлую каурую скотину без гривы и с копытами величиной с жаровню?

Можете себе представить сенсацию, произведённую моим появлением верхом на огромном кауром, в сопровождении Тараса Бульбы, с болтавшимся на нём почти поперёк великим герцогом. Тотчас же охота была прекращена. Все засуетились. Я должна была рассказать, что и как случилось; я это сделала по возможности короче, как говорят о вещах, которыми не считают нужным гордиться. Но пострадавший, со своей стороны, сообщил много подробностей. Лихорадочное возбуждение придало ему красноречия, и я в глазах всех оказалась героиней. Мне пришлось выслушать поздравления всего двора.

Кайзер, которому всё представляется в ложном свете и грандиозных размерах, провозгласил:

— Очаровательное существо это милое дитя; уже в первый день ухитрилась спасти жизнь своему нареченному!

Императрица меня расцеловала. Это забавная привычка в их семье.