— Не король вюртембергский делает мне честь просить твоей руки, а великий герцог Лаутенбург-Детмольдский.

Хотя папа и сам был сиятельная особа, тем не менее он до того носился со всеми этими величествами и высочествами, что я рассердилась.

— Как, — воскликнула я, — этот омар в шафране? Ни за что на свете.

— Послушай, будь серьёзна.

— Ни за что, ни за что в жизни, — повторяла я, топая ногой. — Впрочем, я не понимаю, что общего между этим близоруким рыжим дяденькой и вюртембергской короной.

— То общее, — объяснил мне важно отец, — что у короля вюртембергского нет детей, что ему, ты правильно сказала, уже шестьдесят два года, что он страдает диабетом, и что великий герцог Лаутенбургский его наследник.

— А мне и на это наплевать. Наконец, я не хочу выходить замуж.

Папа начал сердиться. Он рассказал мне целую историю. Рудольф Лаутенбургский влюблён безумно. Он говорил уже с императрицей, своей крёстной, та — с кайзером, этот — с царём, а царь — с папа. Такого рода предложение, не говоря уже о высокой чести, есть почти приказание и…

— И что же, вы дали согласие, не посоветовавшись со мной? — воскликнула я.

— Не совсем, — смущённо ответил он, — но пойми, не мог же я не поблагодарить за честь и не принять…

— Что принять?

— Принять нечто такое, что ни к чему не обязывает, а именно просьбу великого герцога быть твоим кавалером послезавтра на лисьей охоте.

— Ну, если только это, то можете рассчитывать на меня, я отобью у этого немца охоту искать богатых наследниц в России.

— Дай мне слово, что ты будешь вести себя солидно, — стал умолять меня отец, не на шутку встревоженный моим ответом. — Ты заставляешь меня раскаиваться в том, что я тебе всегда давал свободу. Подумай только, что дело идёт ни больше ни меньше, как о королевской короне.

Королевская корона! Его дочь — королева! Вот что взбрело на ум старику.

Вечером, уже будучи в карете, я, по пути во дворец, где был назначен торжественный приём, поняла, что папа зашёл гораздо дальше, чем он решился мне признаться.

Тарас Бульба был резв и вёл себя прилично, несмотря на то, что перед отправлением на охоту ему, по моему распоряжению, дали полфунта сахару, смоченного виски.

Я бы скрыла правду, если бы не сказала вам, что его появление вызвало восклицания. Кронпринц спросил у меня, почему я не велела его остричь.

— Пусть они зря болтают, старый товарищ, — сказала я, ласково потрепав шею моему коньку.

Тот как бы понял меня и насмешливо покачал головой.

Ко мне подъехал великий герцог Рудольф. Я была с ним так любезна, что бедняга, расхрабрившись, сказал мне вполголоса:

— Если вы ничего не имеете против, разрешите мне быть вашим кавалером.

— Вы могли сомневаться в моём согласии? — ответила я. — Этот двор невыносим. Там вам буквально не дают покоя. А здесь простор, здесь вольно дышится и мы можем свободно беседовать.

— Вы любите природу? — воскликнул он в восторге. — Как я счастлив!

Я тоже была очень довольна: я чувствовала, что он не оторвётся от меня ни на шаг.

Выпустили первую лисицу. Это обошлось бы без всяких особенных приключений, если бы Тарас Бульба не пришёл в раж от звука рогов, не сделал прыжка и не положил своих передних ног на круп кобылы Альберта, который чуть было не слетел с седла.