Потом, сгибаясь от смеха, она упала в его объятия.

– Бедняга! – хохотала она. – Если бы ты видел свое лицо, когда я пожелала тебе спокойной ночи! Ты был такой… такой… ой… ха-ха-ха!..

Он поднял ее и бросил на кровать.

Лучше провести время было невозможно.

18

Но потом, когда она ушла к себе, на него снова навалилась депрессия, и минуты, проведенные с Мойрой, показались ему неприятными, даже отвратительными. Это была депрессия, вызванная излишествами, хвост воздушного змея под названием «потворствование своим прихотям». Сперва кажется, что ты летишь высоко, видно далеко, вокруг красота, ветерок несет тебя, куда душе угодно, а потом все это исчезает куда-то, и ты спускаешься все ниже, ниже и ниже.

Рой беспокойно ворочался в темноте, а потом решил, что мрачное настроение – вполне естественная и довольно невысокая плата за полученное. И все же он не убедил себя до конца. Слишком это походило на другие подобные вечера. Это случалось с ним много раз. И куда бы и как бы он не передвигался – вперед, назад или даже на руках, – он всегда попадал в одно и то же место, а именно никуда. И каждое такое путешествие отнимало у него все больше и больше его «я».

Может, и вправду что-то изменить? Разве он хотел этого? Даже теперь, в нынешнем своем состоянии, разве не стремились его мысли туда, в коридор, к двери напротив?

Рой сел на кровати. Зажег сигарету, накинул на плечи халат и уставился в неясную темноту лунной ночи. Возможно, причиной такого мрачного настроения был не он сам и даже не его отношения с Мойрой. Может, все это было делом случая.

Он еще не пришел в себя. Он потратил много сил, догоняя поезд. После столь долгого вынужденного безделья возвращение к ремеслу кидалы тоже требовало огромных усилий. Было много и других мелочей – к примеру, надо было успокоить Мойру насчет раздельных номеров. И еще это бесконечное пиршество – ему хватило бы и половины того ужина. И потом…

Он снова подумал об ужине, о том невероятном количестве еды, которое пришлось проглотить. Внезапно сигарета показалась ему отвратительной, к горлу подступила тошнота. Он побежал в ванную, прикрыв рукой рот, еле сдерживая рвоту. И остался там надолго.

Он полностью избавился от всего, что съел за вечер. Потом прополоскал рот теплой водой и выпил несколько стаканов холодной. И его вырвало снова.

Склонившись над раковиной, Рой встревоженно изучил содержимое собственного желудка и с облегчением увидел, что все чисто. Никаких темно-коричневых следов, которые говорили бы о внутреннем кровотечении.

Поеживаясь, он добрался до кровати и забрался под одеяло. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше, легче и чище. Он закрыл глаза и почти сразу же уснул.

Он спал мертвым сном без сновидений, словно желая втиснуть два часа сна в один. Проснувшись примерно в половине седьмого, он понял, что выспался и дальше валяться в постели не имеет смысла.

Рой побрился, принял душ и оделся. Это заняло у него больше получаса – в таких делах он никогда не торопился. Семь утра, и он находится все в том же свободном полете, в каком пребывал в Лос-Анджелесе.

Разумеется, Мойре еще нельзя звонить. Вчера она заявила, что будет спать до полудня и убьет любого, кто разбудит ее раньше. Впрочем, он не торопился ее увидеть. Дел хватало и без того, чтобы ее развлекать, – прежде всего нужно было окончательно прийти в себя и собраться с силами.

Он спустился в гостиничное кафе и выпил чашку кофе с бутербродами. Но сделал это в порядке самодисциплины, в качестве своеобразного акта мужества. Что бы ни случалось с человеком по ночам, утром он завтракает. Рой ел, и не имело значения, голоден он или нет, – нарушение привычного распорядка неминуемо грозило обернуться неприятностями.