— И как тебе это удается?

— Помнишь мою племянницу Эмили, ту, у которой ноги от самой шеи?

— Нет.

— Ну та, что вовсе на меня не похожа!

— Ах эта!

— Эмили работает стюардессой. Специализируется на дальних рейсах. Я составляю послания, а она переписывает их на открытку и отправляет во время промежуточных посадок. Мне кажется, ее это очень забавляет.

— Зоэ, а что перепадает тебе?

— Я счастлива, он счастлив. Любовь существует и наполняет радостью наши сердца.

— Однако здесь, в доме, вы с Раулем обмениваетесь лишь «здрасте» — «до свиданья».

— В этой жизни — да. Но у нас есть другая.

— Другая?

— Другая жизнь, воображаемая, та, что наполняет светом, теплом и радостью. Благодаря мне он ждет почту, надеется, улыбается. Благодаря ему я развлекаюсь, путешествую, сыплю остротами. Возможно даже, что я красавица…

Уму непостижимо. Благодаря Бетховену — маске Бетховена — Зоэ, которой никогда не удавалось удержать мужчину, сделалась идеалом, Далекой возлюбленной, недостижимой.

На следующей неделе у меня сложилось впечатление, что гадать, стоит ли прыгнуть или отступить, уже поздно. Рашель и Зоэ уже совершили свои головокружительные прыжки с трамплина. Неужто я позволю Кэнди опередить себя?.. Неужто королева блондинок, повелительница соляриев, единственная женщина, способная наслаждаться беспросветно нудным вечером, проведенным в обществе кретинов, просто потому, что ей удалось продемонстрировать декольте, услышит звучание маски раньше, чем я?!

И я ласточкой прыгнула в воду: я отправилась повидать невестку. Потому что понимала: если решение существует, искать его следует там.

К несчастью, я не знала, где могу встретиться с ней, поскольку выбрасывала в мусорную корзину письма, которые посылала мне Элеонора.

Чтобы навести справки, я, прихватив Ральфа, побывала в конторе брата. Там я включила пьесу Бетховена (этого казалось вполне достаточно, чтобы создать атмосферу и подразнить его секретарей), потом я спросила у него новый адрес этой… глупой курицы, вредины, интриганки, мерзавки.

— Ты о ком?

— О ней. Когда я думаю о ней, всплывают именно эти слова. Все прочие называют ее Элеонорой.

— Ах, ты о своей невестке?

— Бывшей невестке!

Естественно, у Альбера имелся ее адрес.

— Вот видишь, Кристина, во мне гораздо сильнее развиты семейные чувства.

— У меня были бы эти чувства, если бы семья имела смысл.

— Замечательная женщина эта Элеонора, — добавил он, будто являлся экспертом по замечательным женщинам.

— Это нормально, что она тебе нравится: она столь же любезна, как сейф в банке Лихтенштейна.

— А в чем ты можешь ее упрекнуть?

— В том, что она существует.

Откашлявшись, Альбер указал на Ральфа, который наяривал бодрую пьесу.

— Опять Бетховен?

— «Афинские развалины». О тебе подумала.

Он принялся прохаживаться по кабинету.

— Кристина, как-то в лифте отеля я услышал Лунную сонату и задал себе вопрос: а что бы написал Бетховен, если бы увидел Землю с Луны? Земную сонату? Представь, Кристина, если бы Бетховен побывал на Луне, это изменило бы историю музыки.