Пускаться на мелком суденышке в открытое море – такого он не предпринимал уже давно. Почти забыл, как море, простирающееся во все стороны до самого горизонта, и открытый купол неба вовлекают в себя так, что пространство кажется одновременно и бескрайним и гнетущим. Широкий простор вокруг – и палуба два на три шага, а под ней трюм настолько тесный, что невозможно выпрямиться в полный рост.

Такой же стала и его жизнь. Когда он сбежал от всего – от храма, от богини, от единственного образа жизни, какой знал, – перед ним предстал мир, где одно открытие толкало к следующему. Он обнаружил, что многое из услышанного в храме верно: драконов больше нет, мир подчинили себе их рабы, люди любых рас почти постоянно лгут, и где бы ни собралась человеческая толпа, там насилие, смерть и воровство. Однако он понял также, что из преподанных ему постулатов многие лживы: будто правда гарантирует справедливость, будто тринадцать рас обречены друг друга ненавидеть, будто сородичи Адасы Орсун, тимзины, – отдельный, низший вид человечества. Находить путь среди хитросплетений мифов и лжи стало для него не только делом жизни, но и радостью.

Он колесил по всем землям с мужчинами и женщинами, чьим обществом наслаждался. Слушал бродячих философов, рассказывающих о природе мира. Заводил любовниц и утрачивал их. И в этом бескрайнем море возможностей его путь сосредоточился в маршруте парусника, плывущего к череде событий столь же опасных, сколь неизбежных. В огромном океане – малая лодка. При всей свободе выбора – одна лишь цель: спасти мир, который он открыл и полюбил, или погибнуть, не успев дойти до конца.

Героика и романтика, если кому рассказать. Правда часто бывает не такой возвышенной.

– Я однажды съел таракана, – сказал Маркус Вестер.

Он разлегся на палубе, без рубашки, прикрыв глаза локтем.

– Нет, – ответил Кит.

– Я однажды съел мышь.

– Нет.

Повисла пауза; мир вновь состоял лишь из легкого ветра и волн, бьющих в борт.

– Я однажды съел червяка.

– Почему вы это сделали? – спросил Кит.

Маркус ухмыльнулся:

– Проспорил.

Адаса Орсун выбралась из трюма, с наслаждением потянулась и зевнула.

– Хорошо идем, успеваем, – сказала она, веря собственным словам.

Видимо, и вправду есть шанс успеть.

– Как вы определяете? – спросил Маркус. – Это ведь не дорога со зримыми приметами, где видно расстояние.

– Вода меняется, – ответила тимзинка. – До островов дойдем через два-три дня. Провизии до тех пор хватит.

– Вероятно, да, – согласился Кит.

– А мы что, не знали точно? – спросил Маркус. – Я-то думал, мы намеренно взяли побольше припасов, чтобы хватило до того места, где их можно пополнить. Я что-нибудь не так понял?

Тимзинка презрительно фыркнула.

– Это море, – ответила она. – Тут никогда не знаешь точно.

* * *

– А вопросы? – спросил Маркус тремя днями позже, когда они шли по каменным улицам островного поселения.

Впереди Адаса Орсун шумно торговалась с южнецом.

– Что – вопросы?

– Могут ли быть лживые вопросы? Например, если я скажу что-нибудь вроде «не слишком ли Сандр важничает?» или «ты же можешь это сделать?» – у обоих вопросов есть смысл, но они ведь не правдивы?

– Правда тут ни при чем. О правде речь не идет. Важна только убежденность. А вопрос лишен убежденности в силу своей природы.

– А если я скажу «я не знаю»…

– Вы можете быть убеждены, что не обладаете знанием, – ответил Кит.

Южнец поднял два пальца, тимзинка три.

– А если «я думаю, ее зовут Адаса»?

– Вы в этом убеждены, да.