Наступил май. Дни стояли теплые и солнечные. Как радостно было выезжать из дома в вересковую пустошь! Теперь мы больше говорили о нас самих, но в поведении Габриэля чувствовалось какое-то лихорадочное волнение. Словно он все время оглядывался через плечо — не гонятся ли за ним, и с болью отмечал, как быстро бежит время.

Я много расспрашивала его об «Усладах», и теперь он довольно охотно о них рассказывал. По-моему, он вполне уверился в мысли, что я выйду за него замуж и, значит, его дом станет моим домом.

Его поместье рисовалось мне этакой громадой из древних серых глыб. Я знала, какой вид открывается с одного из балконов, — Габриэль часто о нем рассказывал. Ясно было, что он любил проводить на этом балконе много времени. Я представляла, как извивается река по лугам, как спускается к самой воде лес и как в четверти мили от дома виднеются руины — величавые арки, над которыми оказалось не властно даже время, а за деревянным мостом, перекинутым через реку, простираются дикие, поросшие вереском пустоши.

Но не так интересен дом, как люди, в нем живущие. Постепенно я узнала, что у Габриэля, так же как и у меня, нет матери. Она родила его, будучи уже не первой молодости, и, произведя сына на свет, тут же этот свет покинула. То, что мы оба росли без матерей, сблизило нас еще больше.

У Габриэля была сестра на пятнадцать лет его старше — вдова с семнадцатилетним сыном. Был у него и отец — очень старый.

— Когда я родился, — рассказывал Габриэль, — отцу было почти шестьдесят, а матери сорок. Некоторые наши слуги говорили, что меня родили «по рассеянности». Другие считали, что я убил свою мать.

Ярость душила меня. Уж я-то знала, как ранят такие небрежные слова чувствительного ребенка.

— Какая чепуха! — воскликнула я, и глаза у меня вспыхнули от гнева, как всегда, когда я сталкивалась с несправедливостью.

Габриэль засмеялся, взял мою руку и крепко ее сжал. А потом серьезно произнес:

— Вот видите, я без вас пропаду. А вы сможете защитить меня от всех этих наветов.

— Но вы ведь не ребенок, — с некоторой досадой возразила я и, удивившись этой досаде, поняла, что она как раз и вызвана желанием защищать его. Мне хотелось, чтобы он стал сильным и ничего не боялся.

— Некоторые остаются детьми до самой смерти.

— Опять вы про смерть! — возмутилась я. — Почему вы вечно рассуждаете о смерти?

— Да, верно! Я все время о ней думаю, — ответил Габриэль. — Видимо, потому, что хочу полностью насладиться каждой минутой жизни.

Тогда я не поняла, о чем он, и попросила рассказывать о своей семье дальше.

— Хозяйство у нас ведет Руфь. Так будет, пока я не женюсь. Ну а тогда хозяйкой, конечно, станет моя жена, так как я — единственный сын и «Услады» когда-нибудь перейдут ко мне.

— Вы говорите об «Усладах» чуть ли не с благоговением.

— Но это же мой дом.

— И все-таки… — Я чуть не сказала: «По-моему, вы рады быть от него подальше», но вовремя прикусила язык. — Вы не слишком спешите туда вернуться.

Габриэль не заметил моей заминки. Он тихо, будто про себя, проговорил:

— Конечно, на моем месте должен был быть Саймон.

— Саймон? Кто это?

— Саймон Редверз.