— Саймон? Кто это?

— Саймон Редверз. Он мне что-то вроде кузена. Его бабушка — сестра моего отца. Так что он тоже некоторым образом Рокуэлл. Вряд ли он вам понравится. Но вам и не придется с ним часто встречаться. «Келли Грейндж» и «Услады» не так уж тесно связаны.

Габриэль говорил так, будто не сомневался, что я стану его женой и заживу в их доме.

Иногда я задумывалась, уж не действует ли Габриэль с коварным расчетом. Он так умело описывал мне свой дом и своих родных, что постепенно я стала живо их представлять, и чем ярче представляла, тем сильнее овладевала мной жажда увидеть «Кирклендские услады». Это было какое-то навязчивое стремление, не слишком приятное, ио, тем не менее, непобедимое.

Мне не терпелось увидеть своими глазами серые камни, из которых триста лет назад сложили дом, руины, которые, если глядеть на них с балкона, кажутся вовсе не руинами, а самим старинным аббатством.

Мало-помалу жизнь Габриэля увлекла меня. Я чувствовала, что, если он уедет, мне будет очень тоскливо, я ни в чем не найду успокоения. И не перестану раскаиваться, что дала ему уехать.

И вот однажды в солнечный погожий день я, как всегда, отправилась гулять с Пятницей, который бежал за мной следом. На пустоши нам повстречался Габриэль. Мы сели на землю, прислонившись к валуну, а Пятница расположился перед нами и, слегка склонив голову набок, переводил глазки с меня на Габриэля, словно прислушиваясь к нашему разговору. Он явно млел от счастья, и мы понимали почему — потому что он видел нас вместе.

— Я еще не все сказал вам, Кэтрин, — вздохнул Габриэль.

Я обрадовалась, ожидая, что он собирается поведать о чем-то, о чем долгое время не решался заговорить.

— Я хотел бы услышать от вас, что вы согласны выйти за меня замуж, — продолжал он, — но вы молчите. А ведь я вам не безразличен, вам приятно быть со мной, правда?

Я посмотрела на него и увидела вновь его сведенные к переносице брови, недоуменное разочарование на лице и вспомнила, как преображается оно, когда Габриэль забывает о своей печали и, отбросив мрачные мысли, становится весел. Во мне поднялось желание навсегда избавить его от тоски, сделать его жизнь безоблачной, счастливой, излечить его, как я излечила Пятницу.

— Конечно, вы мне не безразличны, — ответила я. — Нам хорошо вместе. А если вы уедете…

— Вам будет меня не хватать, — договорил он за меня, — но не так сильно, как мне вас, Кэтрин. Я хочу, чтобы вы уехали со мной. Я не хочу уезжать один.

— Но почему вы настаиваете?

— Как — почему? Неужели вы не понимаете? Потому что люблю вас. Потому что не хочу с вами расставаться.

— Но может быть… есть и еще какая-то причина?

— Какая же еще? — переспросил он. Но при этом отвел взгляд, и я почувствовала, что мне еще многое предстоит узнать.

— Габриэль, вы должны сказать мне все, — повинуясь инстинкту, попросила я.

— Вы правы, Кэтрин. Есть кое-что, что вы должны знать. Без вас мне не быть счастливым… а жить мне осталось недолго.

Я отшатнулась.

— Что вы хотите сказать? — резко спросила я.

Он выпрямился и, глядя прямо перед собой, объяснил:

— Мне суждено прожить недолго, всего несколько лет. Мне уже вынесен смертный приговор.

Я рассердилась. От этих разговоров о смерти терпение мое лопалось.

— Хватит драматизировать! — воскликнула я. — Объясните толком, что вы имеете в виду!

— Все очень просто. У меня слабое сердце. Это у нас семейное. Мой старший брат умер молодым. Мать умерла в родах, но по той же причине — больное сердце не выдержало моего появления на свет.