После обеда леди удалились в гостиную, и я попыталась поближе познакомиться с Дамарис. Но это оказалось не так-то легко: она была любезна, но чрезвычайно сдержанна и не делала никаких попыток вести беседу. Поэтому я решила, что за ее прелестной внешностью скрывается крайняя недалекость. И обрадовалась, когда к нам присоединились мужчины и Саймон Редверз занялся Дамарис, к вящей досаде Люка. Я вздохнула с облегчением и погрузилась в беседу с викарием, который рассказал мне, что церковь ежегодно устраивает в «Усладах» благотворительный праздник под открытым небом, а в этом году, в канун Иванова дня, они с женой собираются поставить спектакль, или живые картины, на руинах аббатства. Он выразил надежду, что я поддержку их усилия, и я заверила, что буду рада сделать все возможное.

Вскоре после обеда сэру Мэтью стало плохо. Он откинулся на спинку кресла, его лицо сделалось еще более багровым, чем обычно. К нему сразу поспешил доктор Смит и с помощью Люка и Саймона отвел сэра Мэтью в его спальню. Это происшествие, естественно, прервало торжество, однако доктор Смит, вернувшись от пациента, заверил, что с сэром Мэтью все будет в порядке. Доктор сказал, что сейчас же отправляется домой за пиявками: сэр Мэтью всегда настаивает, чтобы ему, как когда-то его отцу, делали кровопускание.

Уходя, доктор успокоил нас:

— Через день-другой сэр Мэтью встанет на ноги.

Но настроение у гостей испортилось, и беседа начала затухать.

Около половины двенадцатого мы с Габриэлем вернулись к себе. Он обнял меня и сказал, что я имела успех и он мною гордится.

— Не уверена, что все разделяют твое мнение, — заявила я.

— Кто же устоял перед твоими чарами?

— Ну, например, этот твой кузен.

— А, Саймон. Он циник от рождения. К тому же завистлив. Готов немедленно бросить «Келли Грейндж» ради «Услад». Да ты сама скоро увидишь его поместье. Оно в два раза меньше нашего. Обычный заурядный старый особняк.

— Не понимаю только, почему жажда заполучить «Услады» должна влиять на его отношение ко мне.

— Возможно, теперь он завидует мне не только из-за «Услад».

— Глупости!

Вдруг Пятница бросился к двери и стал с отчаянным лаем прыгать на нее, словно намеревался вышибить.

— Что это с ним? — воскликнула я. Габриэль побледнел.

— Там кто-то есть, — прошептал он.

— Наверное, кто-то, кого Пятница не любит, — сказала я. — Тихо, Пятница!

Но тот впервые меня не послушался. С громким лаем он продолжал бушевать у двери. Я подхватила его на руки и выглянула в коридор.

— Кто здесь? — крикнула я. Ответа не было, по Пятница отчаянно рвался из моих рук.

— Что-то его тревожит, — предположила я. — Надену-ка на него поводок. Еще прыгнет, чего доброго, с балкона.

Держа пса на руках, я вернулась в комнату, застегнула на нем поводок, спустила на пол, и он тут же стал тянуть меня куда-то.

Пятница протащил меня по коридору, но, не доходя до балкона, с лаем бросился на дверь слева от него. Я нажала на ручку, и дверь сразу открылась. За ней был большой, совершенно пустой чулан. Пятница пулей влетел туда и принялся обнюхивать все углы.

Я открыла и балконную дверь, но там тоже никого не было.

— Видишь, Пятница, — сказала я псу, — никого. Что же ты так разволновался?

Мы вернулись в спальню. Когда я вошла, Габриэль стоял ко мне спиной. Он обернулся, и я поразилась его смертельной бледности.