— А Пятница вернулся? — спросила я Габриэля.

Он покачал головой.

— Завтра объявится, — вставил свое слово Люк.

— Надеюсь, — отозвалась я. Габриэль обнял меня:

— Сегодня мы ничего не можем сделать. И у тебя усталый вид. Пойдем в дом.

Казалось, все наблюдают за нами. Я обернулась и сказала:

— Спокойной ночи…

Их ответ я услышала, уже входя в дом.

— Никогда не видел тебя такой бледной и усталой, — сказал Габриэль.

— Я думала, что никогда не вернусь.

Он засмеялся и снова обнял меня. Потом вдруг сказал:

— Правда, у нас был чудесный медовый месяц? Только очень короткий. Надо его продлить. Я часто думаю, что хорошо бы нам поехать в Грецию.

— «О, светлый край златой весны, где Феб родился, где цвели искусства мира и войны, где песни Сафо небо жгли», — продекламировала я звонко (Байрон. «Дон Жуан», перевод Гнедич.).

Несмотря на беспокойство о Пятнице, я испытывала огромное облегчение, оттого что цела, невредима и вернулась домой. Конечно, это было довольно глупо.

— Скажу, чтобы тебе принесли горячего молока. Быстрее заснешь, — сказал Габриэль.

— Габриэль, Пятница у меня из головы не выходит!

— Он вернется. Поднимайся к нам в комнату, а я пойду на кухню, распоряжусь насчет молока.

Я пошла наверх, думая о том, какой Габриэль деликатный, как заботливо относится к слугам. Ведь в таком большом доме им приходится без конца бегать вверх-вниз по лестницам.

Войдя в комнату, я увидела пустую корзинку Пятницы и опять расстроилась. Вышла в коридор и еще раз покричала его. Старалась успокоить себя, что он гоняется за кроликами — это было его любимое занятие, и я знала, что при этом он забывает обо всем. Может быть, действительно утром он вернется. Понимая, что больше сделать ничего не могу, я разделась и легла в постель.

Я так устала, что, когда вернулся Габриэль, почти спала. Он сел на край постели и заговорил о нашей поездке в Грецию. Казалось, эти планы очень его увлекли. Но вскоре вошла служанка, неся на подносе молоко для меня. Я совсем не хотела молока, но все-таки выпила, чтобы сделать приятное Габриэлю, и через несколько минут крепко заснула.

— Кэтрин! — твердила она. — Просыпайтесь! Да проспитесь же, ну пожалуйста!

И я поняла: случилось что-то страшное. Поискала глазами Габриэля, но его в спальне не было.

— С Габриэлем беда, — сказала Руфь. — Приготовьтесь к худшему.

— Что… что с ним? — воскликнула я. Слова с трудом шли с языка.

— Он умер, — объявила она. — Покончил с собой.

Я не поверила. Наверное, я еще сплю, подумалось мне, сплю и вижу какие-то невероятные сны.

Габриэль… умер? Это невозможно! Как же так? Ведь совсем недавно он сидел рядом со мной на постели, смотрел, как я пью молоко, и говорил о поездке в Грецию.

— Я считаю, мне надо сказать вам все, — продолжала Руфь, не сводя с меня глаз, и не было ли в ее взгляде обвинения? — Габриэль бросился с балкона. Его только что нашел один из конюших.

— Не может быть!

— Вам лучше одеться.

Я выбралась из постели. Руки и ноги у меня тряслись, и единственная мысль завладела мною: «Неправда, Габриэль не мог убить себя!»

То страшное утро я по настоянию Руфи пролежала в постели и вот тут поняла, какой у нее сильный характер. Пришел доктор Смит и дал мне успокоительное. Он сказал, что это необходимо, и я проспала до обеда.