И, оставив доктора, поспешила на половину слуг узнать, не видел ли кто Пятницу. Но никто его не видел. Я обошла весь дом, выкрикивая его имя. Ответа не было. Так я потеряла и Габриэля, и Пятницу… обоих… вместе.

По-видимому, объяснение сочли вполне убедительным, и вердикт вынесли без всяких колебаний. Я присутствовала на разбирательстве, хотя доктор Смит советовал мне не ходить.

— Вы только еще больше расстроитесь, — сказал он.

Руфь была с ним согласна. Но я уже оправилась от первого потрясения и чувствовала, что к моему горю примешивается негодование. Ну почему, задавала я себе вопрос, почему они так уверены, что Габриэль покончил с собой?

И сама себе отвечала: «А как же он мог погибнуть? В результате несчастного случая?» Я старалась представить, что могло произойти. Слишком далеко перегнулся через парапет и упал? Упал? Но возможно ли это?

Должно быть, так оно и было, другого правдоподобного объяснения мне найти не удавалось. Снова и снова я старалась вообразить, как это случилось. Допустим, Габриэль вышел на балкон, как часто бывало. И что-то внизу привлекло его внимание. Но что? Пятница! — вдруг осенило меня. Что, если он увидел внизу Пятницу, стал звать его, и забывшись, слишком низко нагнулся?

Но вердикт уже вынесли, и мне никто не поверит. Решат, что новобрачная, став вдовой, обезумела от горя.

Я сообщила о смерти Габриэля отцу, и он приехал на похороны. Узнав, что он едет, я обрадовалась, надеясь, что отец сможет меня утешить. Как ребенок, я ждала, что горе сблизит нас, но, едва увидев отца, убедилась в своей наивности. Он был так же далек от меня, как всегда.

И хотя перед тем, как мы пошли в церковь, он постарался найти возможность поговорить со мной, я чувствовала, что этот разговор для него — тягостная необходимость.

— Кэтрин, — спросил он, — каковы твои планы?

— Планы? — недоумевающе повторила я, потому что не думала о будущем. Я потеряла тех единственных, кто любил меня, обоих сразу, ведь с каждым днем оставалось все меньше надежды найти Пятницу. И думать я могла только о своей потере.

Отец, по-видимому, пришел в некоторое раздражение:

— Ну да, планы. Тебе необходимо решить, что ты теперь собираешься делать: останешься здесь или вернешься…

Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой. Мне тут же вспомнилось, как заботился обо мне Габриэль, как старался не расставаться со мной ни днем ни ночью. Мне казалось, что если бы вдруг вернулся Пятница и, прыгая вокруг меня, стал проситься на руки, тогда я еще, может, и могла подумать о будущем. И я сухо ответила:

— Пока у меня нет никаких планов.

— Может быть, сейчас еще рано говорить, — устало произнес отец, — но, если захочешь вернуться, разумеется, приезжай…

Я отвернулась. Я боялась заговорить.

Как тяжко было видеть похоронную процессию: катафалк, кареты, лошадей в плюмажах и бархатных покрывалах и сопровождающих, с ног до головы облаченных в черное. Габриэля похоронили в фамильном склепе, где уже покоилось множество его предков. Мне подумалось, что и те двое, погибшие так же, как и он, вероятно, похоронены здесь.

Вместе со всеми я вернулась в дом, где нас ждала поминальная трапеза, и мы в торжественном молчании выпили вина и съели специально приготовленные блюда. Я не узнавала себя в своих траурных вдовьих одеждах. Мертвенно-бледная, я походила на выходца с того света. На бескровном лице живыми казались только зеленые глаза. Поистине, судьба у меня сложилась весьма необычно: меньше чем за две недели я — новобрачная — стала вдовой.

Отец уехал сразу после похорон, объяснив, что ему предстоит долгий путь, и добавил, что будет ждать от меня сообщений о моих планах на будущее.