— Но почему, товарищ адмирал? — С побелевшим лицом спросил Самсонов.

— Почему? — Вольский смерил его взглядом. — Вы не смотрите дальше этого корабля, чтобы ответить на этот вопрос, Самсонов. Мы строим эти боевые машины, эти тикающие часы, и они делают свое дело со смертоносной эффективностью. Вспомните, как мы растерзали британские и американские силы — имея один-единственный корабль. И какой еще ущерб мы могли бы причинить, продолжи Карпов свое дело. А потом мы исчезли с места преступления, словно вор в ночи. Без всяких сомнений, нас искали еще очень долго, но все было напрасно. А мы оказались здесь, в каком-то черном будущем, о котором только начинаем получать представление — и это последствия того, что мы сделали, столь беспечно выйдя в море, загруженные ракетами и бомбами. Разве это не то, что вы обучены были делать? — Его взгляд несколько смягчился. — Нет, я не обвиняю вас, Самсонов. Но мы делали именно то, чему были обучены. Форма, приветствия, устав и ранги — все это лишь ширма, которой мы отгораживаемся от того, что мы делаем — от войны. В конечно счете, все сводится к ней, верно? И вот последствия. Кто знает, осталось ли в этом мире что-либо для нас?

— Тогда что нам делать, товарищ адмирал? — Спросил Самсонов. Глаза всех на мостике были прикованы к адмиралу, ибо его слова словно опалили их осознанием того, что все это произошло потому, что они слепо и бездумно исполняли приказы Карпова, как велел им долг. Долг? Неужели они были лишь часами, настроенными на то, чтобы пробить в полночь, а не людьми, способными протянуть руку и выключить будильник? Тем не менее, тогда они не слышали ничего. Да, конечно, лучше было слышать… Изменили ли они историю и был ли их конец предопределен, и тикали ли их часы? Никто не мог дать ответа.

— Что же нам делать? — Сказал Вольский, сцепив руки за спиной. — Уйти искать берег, о котором говорил доктор Золкин. Значит уходим, и ищем тот остров.

Адмирал похлопал Федорова по плечу.

— Федоров, корабль ваш. Мне нужно пройтись по кораблю и поговорить с экипажем. Они заслуживают узнать, что произошло. Кроме того, мне нужно повидать Карпова и Орлова.

На мостике повисло молчание, пока адмирал не отдал последнего приказа.

— Рулевой, разворот. Уводите нас в открытое море. Затем две трети вперед.

— Есть. Разворачиваемся и уходим в открытое море.

Эсминец «Планкетт» наконец выровнялся, преодолев еще одну волну, и оказался в странно светящемся зеленым море. Кауффман держался за переборочную балку, чтобы не упасть, и был поражен, когда море внезапно успокоилось, и его корабль снова мягко помчался вперед на высокой скорости. Они получили несколько попаданий, но не видели ничего на горизонте. Пылающая огнем стальная тень куда-то исчезла.

Капитан немедленно вышел на крыло мостика с биноклем, оглядывая море во всех направлениях. От его дивизиона эсминцев ничего не осталось. «Бенсон», «Майо» и «Джонс» были уничтожены, но по правому борту он увидел корабли 14-го дивизиона. Они шли несколько позади его кораблей, и меньше пострадали от вражеского огня. «Хьюз» оставлял за собой дымный след, но «Мэдисон», «Гливз» и» Лэнсдейл» на вид были в порядке.

— Да уж, черт меня бери, — выдохнул он, продолжая осматривать море.

— Джимми, свяжись с 14-м дивизионом и спроси, видят ли они немецкий корабль.

Ответ пришел семафором: впереди чисто. Кауффман приказал всем кораблям собраться вокруг «Планкетта» — горстка из пяти эсминцев, гордый остаток седьмой эскадры.