|
Стакан с водкой начал скользить, но Брат успел схватить его. Над головами пассажиров появились оранжевые кислородные маски. Пилот быстро обращался к пассажирам через систему связи, стараясь одновременно успокоить их и рассказать, что делать в чрезвычайной ситуации. В настоящее время нет необходимости надевать кислородные маски. Оставайтесь на своих местах с застегнутыми ремнями безопасности. Это нечто большее, чем турбулентность, но пилот полностью контролирует ситуацию, во всяком случае на этом настаивал голос сверху – звучал он, правда, не очень уверенно. “Боинг 747” накренило, затрясло и резко бросило сначала в одну, потом в другую сторону, словно он двигался по гигантской трассе для слалома. Многими пассажирами овладела паника. Слышались крики и плач. Еще звуки, сопровождающие рвоту. Брат, чей ночной кошмар сбывался наяву, всю жизнь уверенный, что самолеты слишком громоздки, чтобы летать, и одновременно слишком хрупки, чтобы противостоять безграничной мощи стихии, с интересом отметил про себя, что сохраняет спокойствие. Он продолжал потягивать водку. Может ли быть, что он излечился, что его иррациональный страх перед полетами исчез ровно в тот момент, когда пришло время пугаться по-настоящему? Я пишу о конце света, думал он, то есть на самом деле воображаю и описываю смерть. Свою собственную, замаскированную под чью-то еще. Частное тиражируется в масштабах универсального. Я так долго думал об этом, что даже не удивлен. Он поднял стакан и приветственно кивнул ангелу смерти, чья гигантская фигура в черном балахоне, с лысым черепом в складках капюшона виднелась на горизонте – он зажал их самолет в руке и тряс его. Ангел смерти любезно раскланялся с ним в ответ и выпустил самолет из своих рук. “Боинг” тряхнуло в последний раз, и он снова лег на курс.
После этого полет проходил штатно, а пассажирами овладело чувство полуистерического единения. Бортпроводники разносили бесплатное шампанское даже пассажирам эко-номкласса. Брат подозревал, что некоторые пассажиры на высоте мили над землей занимались случайным сексом с незнакомцами в туалетах. Вокруг все больше происходил некий рок-н-ролл. Брат же оставался верен себе: он не спеша допил водку и продолжил размышлять о смерти. Можно сказать, что до сегодняшнего дня он строил вокруг нее свою писательскую карьеру. Ему всегда казалось, что до тех пор, пока один (или несколько) персонажей не начнет ненавидеть другого (или нескольких) настолько сильно, чтобы убить, повествование остается плоским, ненастоящим. Тексты остаются мертвы, если в них нет убийств. Он знал, что другие писатели могут сделать шедевр из сцены чаепития (взять хотя бы Безумного Шляпника у Кэрролла), совместных обедов (миссис Дэллоуэй у Вирджинии Вулф), а если ты джойсовский Леопольд Блум, из целого дня, проведенного в мотаниях по городу в то время, пока твоя жена изменяет тебе дома с другим, но Брату помогала только кровь. Наш век – век крови, а не чая, говорил он себе (а порой и другим). И вот теперь он летит через океан, чтобы оказаться у смертного одра – или чего-то, что вот-вот может стать смертным одром – тяжело больной женщины, и надеется, что прибудет не слишком поздно для финальной сцены примирения. Сестра была в кулаке у ангела смерти, который никак не согласится выпустить ее. Очень многих, напоминал он себе, в конце жизни ждет смерть, которая есть не преступление, но величайшая из тайн, раскрыть которую каждому предстоит в одиночку. Тайна – наилучшая аналогия как человеческой жизни, так и человеческой смерти. Люди – тайны для других людей и для самих себя. Какой-нибудь нелепый случай может пробудить их ото сна и заставить совершать такие поступки, на которые, как им казалось, они прежде были не способны. Мы ровным счетом ничего не знаем ни о себе, ни о людях вокруг, размышлял Брат. Симпатичная соседка может оказаться убийцей, нанесшей своей матери сорок ударов топором. А немногословный улыбчивый бородач, живущий наверху, – террористом, направившим свой грузовик прямо в гуляющую в центре города толпу ни в чем не повинных людей. |
