Между тем дело на экране дошло до аперитива. Оператор снимал одну группу за другой, показывая крупным планом каждого из гостей, и все считали необходимым корчить рожи перед объективом. Я все еще не мог понять, за кого Лейла больше беспокоится — за мать или за отца? Когда он впервые появился в кадре, в ее глазах появилась щемящая тоска и боль. А что, если мать просто решила покончить со своей прежней жизнью, бросить ребенка и мужа, разъезжающего на велосипеде с одним колесом? Может, она просто решила поискать счастья в другом месте?

Я закурил. Лейла залезла на софу и тоже закурила. На экране с вертела снимали первого ягненка, и люди в предвкушении трапезы стали усаживаться за накрытые столы, а у меня в квартире вдруг повисло тревожное напряженное молчание. Лейла курила, погрузившись в свои мысли. Мне хотелось еще раз взглянуть на ее мать, но она, кажется, уже исчезла из кадра. Вместо того чтобы выключить телевизор и возобновить наш разговор, который, возможно, подкрепил бы мою решимость помочь девочке, я продолжал сидеть с включенным видаком, пил водку, о чем-то думал и ждал, когда Лейла наконец заснет.

Выкурив сигарету, она сняла шаровары, примостилась на софе, уютно свернувшись калачиком и положив голову на мои колени. На какой-то момент мне показалось, что Лейла плачет, закрыв лицо руками, и я погладил ее по голове. Потом я отнес ее в спальню, укрыл одеялом и выключил свет.

В гостиной я прокрутил фильм назад и еще раз просмотрел кадры с матерью. У нее, действительно, были удивительно светлые, непонятные глаза и прозрачная кожа, к которой хотелось прикоснуться. Улегшись на софу, я попытался заснуть. За мать Лейлы можно не волноваться. Вряд ли кому-то удастся заставить эту женщину делать то, чего она не захочет. К тому же у Аренса были сейчас дела поважнее, чем бороться с какой-то строптивой бабенкой. А может, она вовсе и не строптива, тогда тем более у меня нет оснований беспокоиться за нее.

Некоторое время я еще поворочался в постели, выкурил в темноте несколько сигарет, глядя в потолок и слушая топот в квартире лавочника. Два раза во сне что-то пробормотала Лейла. Я не мог уснуть, но на душе было спокойно. Когда я в последний раз взглянул на часы, было около трех ночи.

ГЛАВА 14

За завтраком я постарался объяснить Лейле, почему собираюсь искать ее мать один: что это опасно для нее и что мне легче действовать одному, чем беспокоиться об ее безопасности, что при моей работе мне никто не нужен, тем более моя клиентка. Однако в результате оказалось, что единственным и самым действенным аргументом, заставившим Лейлу уступить мне, была угроза выбросить на улицу все ее вещи, из чего я сделал вывод, что педагогика, в сущности, не такая уже сложная наука.

— Ну вот, мы и договорились. Прекрасно.

Я улыбнулся, глядя на заспанное существо, утопающее в моем купальном халате. С недовольной миной она грызла бутерброд.

— Поскольку к Аренсу можно проникнуть, только когда стемнеет, я придумал кое-что, что тебе наверняка доставит удовольствие.

— Что?

— Ты же любишь собак?

— А что?

— Я видел, с каким удовольствием ты вчера по видео смотрела на собак.

— Это были собаки моего отца.

— Ну, эти собаки далеко, но зато здесь у меня есть чудесная знакомая собачка по имени Сузи.

Я снова ласково улыбнулся ей. Лейла же смотрела на меня так, словно я был фрау Шмитцбауэр.

— Если не хочешь, можешь остаться здесь. — Я налил себе кофе. — Это тоже неплохой вариант.

— А что за собака?

— Это собачка, которая в настоящий момент оплачивает мою аренду, а также телефон, бензин и даже эти бутерброды.

— Ты что, пьятый?

— Не пьятый, а пьяный. Нет, дорогая, я совершенно трезв.