Может быть, позвонить Смиту? Но как? У него уже и так было достаточно сложностей, когда он звонил Смиту из Нью-Йорка.

Оставить всё это китайцам, пусть разбираются сами! Но он разозлился, и разозлился не на шутку. Этот сукин сын застрелил свою жену. Да что жена — ему было наплевать на миллионы людей, которые могут погибнуть в новой войне. Он жаждал этого. А это уж никуда не годилось. Хуже всего было то, что Лиу пошёл на эти преступления с чистой совестью. Считал, что у него есть моральное право так поступать. Вот болван! Эта самонадеянность больше всего задевала душу Ремо.

Ремо обозрел широкую чистую улицу, по которой шли бедно и однообразно одетые люди, спешившие по своим повседневным делам. Он взглянул на безоблачное китайское небо, чистое от выхлопных газов, потому что народ Китая ещё не научился отравлять природу, и подумал, что если генерала Лиу не остановить, тогда живущие здесь так никогда и не узнают, что такое загрязнённый воздух. Потому что у них не будет личных автомобилей.

Чиун, естественно, был прав. Но его правота отнюдь не являлась абсолютной истиной. Наоборот, она была вредной.

— Ты прав, — признал Ремо.

— Но в душе ты чувствуешь совсем другое, не так ли?

Ремо промолчал. Он взглянул на часы. Пора было возвращаться в гостиницу и готовиться к посещению Дворца Культуры Трудящихся. Адъютант генерала Лиу, полковник, подчеркнул, какая это большая честь. Там будет присутствовать сам премьер, для личной встречи с освободителями народного героя.

Чиун прокомментировал это событие так:

— Береги свой бумажник.

Запретный город действительно производил впечатление чуда. Ремо, Чиун и сопровождавшие их два охранника прошли мимо каменных львов, охранявших Небесные Ворота, которые в течение пяти веков служили главным входом в город, некогда являвшийся резиденцией императоров и придворных.

Они пересекли широкий мощёный двор и направились к жёлтому, похожему на пагоду, зданию, в котором сейчас располагался главный музей, а до этого когда-то был тронный зал. В левой от них части площади Ремо увидел молодых и пожилых мужчин, упражнявшихся в Т'аи Чи Ч'уан, китайском варианте каратэ.

Здание было прекрасным. Даже Чиун при своей желчности не мог злословить по этому поводу. Интерьер здания напомнил Ремо один из тех нью-йоркских аукционов, которые были заставлены огромными и безобразными фигурами из фарфора. Он не вслушивался в сбивчивые перечисления династий и тронов, пояснения к вазам или другим неуклюжим предметам: все они подтверждали очевидный факт, что Китай открыл то-то, изобрёл то-то, когда Ремо и в помине ещё не было.

К тому времени, когда они добрались до расположенного под зданием главного зала, где генерал Лиу и премьер ожидали их, Ремо буквально изнемог от обрушившихся на него гербов, щитов и прочей феодальной экзотики. На его взгляд, всего этого хватило бы на всю армию древних кельтов.

Стоя в центральном зале, под потолком высотой в пятьдесят футов, премьер напоминал выставленную на всеобщее обозрение фарфоровую статую. Он выглядел более хрупким, чем на официальных портретах. Он был одет в обычную серую униформу, которую так любил председатель Мао, застёгнутую наглухо на шее, но костюм, отличаясь простотой, был хорошо сшит.

Премьер улыбнулся и протянул руку Ремо:

— Я очень много слышал о вас. Для меня большая честь встретиться с вами.

Ремо отказался от протянутой руки. «Пожать руку, — подумал он, — значит, признать, что я безоружен. Поэтому рукопожатие будет фарсом. Пошёл он к чёрту! Пусть он и генерал Лиу играют в войну с президентским окружением: а нам уже заплатили за то, что мы возимся с этими лживыми выродками».

— Возможно, кому-то никогда не придётся браться за оружие, — предложил премьер.

— Тогда не нужно будет обмениваться рукопожатиями, дабы показать, что ты безоружен, — поддержал эту мысль Ремо.