– Вот! – встрепенулся Миха Лунь. – Скажите им это! Скажите им это наконец! Найдется ли кто-нибудь, кто сумеет им это втолковать? Я вас прошу, не в службу, а в дружбу! Вы знаете этих людей. Вы самородок. Вам поверят! У вас хорошее честное лицо, вам поверят – скажите им, что воскрешение мертвых науке не известно.

– Будут бить стекла, – наклонившись к Золотинке, тихонечко просипел Кудай.

– Хотите, чтобы я вышел на улицу? – спросил Поплева. В спокойствии его было нечто чрезмерное. Однако Миха Лунь предпочитал не понимать.

– Вас все тут знают!

Поплева взглянул на Золотинку, но она уклонилась от ответа, не остановила Поплеву, хотя и понимала, кажется, что совершает своим бездействием какое-то маленькое, мелкое, но вполне определенное предательство… Он поднялся:

– Хорошо.

У порога дернул себя за ухо, на миг задержавшись, и вышел в сопровождении ученика. Эти двое покинули дом – слышно было, как внизу в открытую ненадолго дверь ворвались уличные голоса и дверь снова их заглушила. Золотинка не смела глянуть на волшебника. Левую руку она зажала под коленом, ладонью вниз на сиденье стула, а правая расслабленно блуждала по лицу, перебирая переносицу, и тронула подбородок… потом неприкаянно скользнула вниз, на колени и под бедро, где окончательно лишилась подвижности. Такой речистый прежде, волшебник не делал ни малейшей попытки сломать молчание.

– Что это у вас за камень? – спросила Золотинка, насилуя голос.

– Асакон. Имя его Асакон, – охотно отозвался Миха Лунь.

– Да… Асакон. Я читала…

– Это и есть Асакон. Вот он перед тобой. Чародейному камешку четыреста лет. Четыреста одиннадцать, если хочешь. Он сменил двадцать шесть владельцев. Я – двадцать седьмой. Восемь лет, как я двадцать седьмой владелец Асакона. Восемь лет – это много.

– Почему?

– За Асакон убивают.

– Ну, наверное, само уже только обладание сокровищем, – сглотнув комок в горле, умно начала Золотинка, – искупает опасности, которые…

– Я, видишь ли, близко знаю одного человека, который лелеет в мыслях надежду на наследство и день, и ночь.

Золотинка как будто догадалась, кто это, и быстро глянула на искаженное призрачным светом, утратившее человеческие очертания лицо Михи.

– Зачем же вы держите этого человека при себе? – проговорила она.

– Ого! – с неуловимой насмешкой отозвался Миха Лунь. – Ты ранний ребенок.

Несколько помолчав, он продолжал с той пространностью речений и вальяжностью интонаций, которые свидетельствовали о полной внутренней свободе, позволяющей ему получать удовольствие даже от собственного голоса:

– Затем, что взлелеянная и ухоженная мысль держит этого человека вроде крепкой цепи. Затем, что он неусыпно стережет всех прочих соискателей Асакона. Можно считать, рядом с этим человеком я в безопасности… в относительной безопасности. Вместо множества неопределенных угроз имею дело только с одной, хорошо известной. И вот еще обрати внимание: этот человек лучше многих других, непричастных, понимает, что если только он прибегнет к яду или запустит в постель к своему благодетелю каракурта, то Асакон окончательно и безнадежно потеряет силу. Уже сейчас вещий камень едва теплится, Асакон давно не тот Асакон, который известен тебе по летописям. Этот Асакон, нынешний, в летописи не войдет. Он нуждается в обновлении. Еще одно убийство, среди бессчетных убийств в цепи приключений вещего камня и все будет кончено, слава его обернется пустым воспоминанием. И этому человеку, которого ты знаешь даже лучше, чем думаешь, приходится ждать, пока я не сверну себе шею каким-нибудь естественным, благообразным способом.