В самом смутном, отвратительном состоянии чувств, похожем на неустойчивое сердцебиение, Золотинка хмыкнула, поднялась под пристальным взглядом и, неловко опрокинув стул, не стала его поднимать – прошла к окну. С улицы доносились крики. Если открыть ставни, догадалась Золотинка, то это сумеречное… нечистое взаимопонимание с волшебником распадется.

– А что вы хотите от меня? – сказала она, не поворачиваясь.

…Доносились надрывные кликушеские вскрики, а присутствие Поплевы там, на площади, в толчее страстей, никак не было обозначено.

Она вернулась к волшебнику и подняла из-под волны стул. Легонько поигрывая концом узорчатого пояса, Миха Лунь не оглянулся на Золотинку, равнодушный к ее блужданиям. Золотинка навалилась на край стола, низко наклонив голову, чтобы не поднимать глаза. А когда это не помогло ей унять сердце, откинулась и зажала руки под коленями.

– Вы, значит, хотели что-то сказать, – произнесла она, страдая от лживых звуков собственного голоса.

– Напротив, – ответствовал он небрежно, – это ты хотела у меня что-то спросить.

И снова продолжалась нехорошая, нечистая тишина.

Вдруг Золотинка вскочила, отшвырнула стул и опрометью бросилась к проему двери. На первых ступеньках лестницы с размаху сшибла она того, кто там таился, и этот, таившийся, с раздавленным словом на устах сверзился вниз, жутко загрохотал, ударяясь о деревянные углы.

Потом донесся утробный стон, причитания, которые свидетельствовали, что Кудай, как единое и дееспособное целое, все еще существует.

Несколько невразумительных мгновений Золотинка вслушивалась, ухвативши перила. И с обновленной прытью рванула вниз, в темноту, зацепив ногой Кудая, перескочила его. Незапертая дверь подалась сразу – Золотинка выбежала на солнце.

В сердцевине плотно сбившейся толпы что-то происходило. Острое сознание вины подсказало Золотинке что. Она рванулась на выручку Поплеве, вьюном ввинтилась между людьми, а те и сами раздались, пустили в гущу столкновения, где уготовлено было зрелище.

Золотинка вскричала, тиская руки.

Остервенелая вдова клещом вцепилась в волосы рассудительного Поплевы и таскала его взад-вперед, подвывая от полноты чувства. Поплева, весь багровый, покорно склонив выю, мелко топал, чтобы поспевать за неистовыми рывками и толчками, которым подвергался он без всякого порядка и последовательности. Крайняя степень сопротивления выражалась в том, что Поплева придерживал вдову за руки, не позволяя ей дергать у себя волосы.

– Уверяю… вы заблуждаетесь, – пришепетывал он, не теряя самообладания и в этом, крайне невыгодном положении, в какое поставлен был волею обстоятельств. – О-о! Осторожнее, больно. Был бы признателен… позвольте, больно… В целом я разделяю ваши чувства… но позвольте… горе ослепляет людей… и тому есть примеры… О-о! Зачем это?… Я мог бы сослаться… не буду…

Вполне, надо сказать, внятные, пусть и несколько сбивчивые, речи Поплевы не могли уже образумить вдову; ошибочно принимая беспредельную покладистость жертвы за несомненный признак собственной правоты, она только пуще распалялась, оскалив зубы. И толкала Поплеву куда-то вспять по кругу, пока не грохнула его о гроб и не повалила, не удержавшись на ногах и сама.

Опрокинулось все: рассудительный и очень увесистый Поплева, иссохшая, одними жилами живая вдова, некрашеный гроб и безучастный ко всему, попавший в житейскую передрягу исключительно уже по недоразумению покойник.