Миха Лунь надеялся видеть своих уважаемых товарищей на имеющем место завтра, в четверг, в пятом часу пополудни в здании городского земства волшебстве.

– А зна-а-ете что, – протянул Кудай, подгадав миг, когда Золотинка окончила чтение и опустила лист. – Я завтра нарочно за вами заеду. Чтобы вы не могли увильну-у-уть!

* * *

Столь много значащее для Золотинки завтра началось с сонного шума дождя. Подернутые водной пылью, утратили определенность очертаний корявые сосны на морской косе, размытый берег походил на воспоминание.

«Трудно избежать тщеславия тому, кто много говорит о себе», – взошли Золотинке на ум читанные в «Речах царств» слова. «Трудно избежать тщеславия» – с этим она взялась за иголку, чтобы привести в порядок кое-какие свои наряды, и полдня сидела у раскрытой двери, где обозначился раздел между мокрой палубой и сухим настилом чердака. К обеду небо посветлело, тучи поднялись и на покрывшемся свежей волной затоне показалась четырехвесельная лодка, на корме которой восседал Кудай – в необыкновенно пышном полукафтанье черных и фиолетовых тонов, с белой пеной кружев у горла и на запястьях, Кудай, увенчанный красной шляпой с перьями и разрезами.

Дюжие лодочники поддержали Кудая снизу, сверху его подхватил Тучка, и вот заморенный науками ученик очутился на палубе на собственных своих ногах. Коснувшись рукой шляпы, Кудай огляделся, но лишь повторно вернувшись взглядом к Золотинке, неопределенно осклабился.

Платок скрывал нижнюю половину лица… Нечто вовсе несообразное по нынешним временам: большой кусок мягкой некрашеной парусины обнимал круглый затылок, замотанный затем вокруг шеи, закрывал рот по самый кончик носа, два перекрученных жгутами конца затянуты были вверх, и на самом темени красовался узел. (Старозаветный обычай завязывать платок на макушке держался ныне лишь в самых глухих, забытых богом деревнях). Простому некрашеному платку соответствовала такая же парусиновая юбка и короткая рубашка, выпущенная поверх пояса.

Остались от Золотинки только большие глаза с влажным блеском в них да выразительные брови.

– Так и поедешь?… Чумичкой? – отбросив околичности, спросил вдруг Кудай с внезапно прорвавшейся и ничем не объяснимой злобой. Так что Золотинка на миг опешила и не обиделась лишь только потому, что по недолгом размышлении решила этой злобе не верить – не признавать ее за нечто действительно значимое.

То важное и торжественное, что ощущала она сегодня в своей душе, трудно было поколебать мелкими житейскими недоразумениями. И она тотчас же подумала, что слабодушному, не совсем здоровому, должно быть, бездарному, неталантливому, как кажется, и, может быть, не знавшему никогда щедрой любви, бесполому какому-то Кудаю не весело и не ладно приходится. А зависть, озлобленное самомнение, самообольщение… едва ли они облегчают жизнь. При том же, подумавши, вспоминаешь и о собственной вине – зачем же ты так радостна, ловка, умна и прелестна?

Она примиряюще, почти виновато улыбнулась, что вряд ли, впрочем, сумел оценить Кудай, поскольку нижнюю часть лица ее закрывал платок.

– Ладно, ладно, – невнятно пробормотал он и отстранился от борта, чтобы Золотинке не пришло в голову, будто ухажер самонадеянно оставляет за собой право подать девушке руку.

И верно, такую помощь нельзя было бы оправдать ничем иным, кроме самонадеянности. Золотинка легко спрыгнула в лодку, ученик волшебника был спущен Тучкой и, сколько ни мотался, неумолимо принят снизу гребцами.

Устроившись на сидении, Кудай одернул кружевной воротник и, еще некоторое время подергавшись, вернул себе достоинство.