Устроившись на сидении, Кудай одернул кружевной воротник и, еще некоторое время подергавшись, вернул себе достоинство. После чего заговорил. Удивительно было, как легко, без всякого повода и причины заводился Кудай с любого места, чтобы неизбежно перейти на себя.

– Но все дело-то в камне, – разглагольствовал Кудай, хватаясь за сиденье и за борт, – лодка вышла на крутую речную волну, которая дробилась здесь о сильный морской прилив, отчего получалась неприятная толчея и быстрины – сулой. – Будь ты хоть семи пядей во лбу, – он оторвал руку от опоры, чтобы отмерить у себя на лбу соответствующие пяди, но не сделал этого не только по недостатку пространства в означенном месте, но и по недостатку ловкости – лодка качнулась, Кудай, не закончив движения, судорожно схватился за борт. – Будь ты хоть семи пядей во лбу, – повторил он, отказавшись уже от попытки усилить действие слов подходящим жестом, – если нет у тебя такого вот камешка… камешка… и что тебе за цена? Кто тебя знает? Да ты хоть полвселенной на голову поставь, кто тебе спасибо скажет?

Золотинка подумала, что такого рода подвиг при любых обстоятельствах не стоит благодарности, но от замечаний воздержалась.

– А ведь я не так уж и молод, как кажусь, – почему-то хихикнул Кудай. – Внешность обманчива. Сколько тебе лет? – сказал он вдруг, коснувшись носком башмака сидевшего к нему спиной лодочника. Прикосновение вышло грубое, потому что лодочник, налегая на весла, откинулся.

– Сорок семь, сударь, – ответил он, не оборачиваясь. Это был черный лицом, морщинистый мужчина со всклокоченными лохмами. На обнаженных руках его ходили сухие мышцы, покрытые отчетливой сетью жил.

– А выглядишь стариком… – с каким-то непонятным удовольствием отметил Кудай.

– Это уж как придется, сударь, – сдержанно отвечал лодочник.

– Зачем ты так дышишь: хы-хы?

Лодочник дышал совсем не так, чтобы хы-хы! как это пытался изобразить Кудай, дышал он мерно и глубоко, не сбиваясь при разговоре, но возражать не стал.

– Такая работа.

– И сердечко, небось, пошаливает? Дети останутся?

– Их у меня пятеро, сударь. И внуки есть.

– А умирать страшно? – не отставал Кудай, заговоривши каким-то особенным, развязным голосом.

– Нет, сударь, – просто отвечал лодочник, размеряя слова со скрипом уключин.

Ответ этот заставил Кудая смолкнуть.

Не решаясь ходить морем, он велел править к речной пристани, откуда оставалось до города еще несколько верст по каменистой большей частью застроенной с обеих сторон дороге. В переполненных лужах стояла мутная белая вода, мыльная после дождя земля скользила под подошвами, приходилось пробираться обочиной по неровному щебню.

Кудай совсем раскис. Красная шляпа с разрезами поникла, перья обвисли, соломенно-желтые штаны по колено и выше покрылись пятнами пенистой известковой воды. Скоро он уж почти не находил сил канючить, чтобы девушка повременила, а просто хватался за нее, беззастенчиво наваливаясь всей тяжестью. Несколько верст, отделявших речную пристань от Воробьевых ворот превратили его в развалину с мутным взором, ноги разъезжались, а руки дрожали. Золотинка не раз уже пожалела, что не дождалась Поплеву с Тучкой, а предприняла эту отнюдь не увеселительную прогулку с внезапно и непоправимо одряхлевшим ухажером. Она тоже измучалась – и за себя, и за ухажера.

Неподалеку от городских ворот, перед подъемом, который кончался узким деревянным мостом, остановились отдышаться. Кудай тяжело опустился на придорожный уступ, а Золотинка осталась стоять, потому что сесть больше было негде.

– Зна-а-ете что-о… Золотинка, – дрожащим от усталости голосом сказал он, заставив девушку вздрогнуть, – а попросите вы у хозяина Асакон.