– Действуйте, Дермлиг! – с тихим злорадством в голосе сказал великий князь.

Служилый, как видно, не любил шутить. В строгом лице его, отличавшемся жесткими правильными чертами, в холодных глазах нельзя было найти признаков, указывающих на предрасположенность к неуместной, несвоевременной и неблагоразумной шутке.

– Государь, – сказал он, с большим достоинством приподнимая шляпу вместе с колыхнувшимся пером, – этот указ, на нем стоит ваша подпись, мне передал повар Малей Лязло, черный повар, людской кухни. А Малей получил его от поваренка…

– Вы получили указ? – оборвал Дермлига князь.

– Получил, – подтвердил служилый, зыркнув невольно в пергамент.

– Там стоит моя подпись? – с каким-то необъяснимым, накипающим бешенством переспросил Любомир.

Дермлиг два раза перевернул пергамент, с преувеличенным вниманием всматриваясь в письмена; на лбу его проступила испарина.

– Государь, – сказал он, наконец, с упрямой отвагой в голосе. – Здесь стоит ваша подпись. Две подписи. Но Малей Лязло не стоящий доверия человек, дрянь. Он давно пропил совесть, ему нельзя верить…

– Ни слова больше! – вскричал Любомир, хлопая по столу. – Действуйте по указу! Хватит болтать!

– Я хотел бы…

– Действуйте! – теряя остатки терпения, взрычал великий князь и схватил со стола грязный сапог.

Дермлиг побледнел и как-то особенно выпрямился. Кончик страусового пера, отброшенный от головы назад, подрагивал в бесплодной попытке взлететь.

– Дайте сюда! – вмешалась летняя Милица и протянула руку за указом.

Неповиновение Дермлига выразилось в полнейшей неподвижности.

– Дайте, – прошипела Милица, срываясь.

Все были взвинчены, возбуждены, и Милица не менее других. Так она и стояла, протянув руку в пустоту, сузив глаза и стиснув зубы. В этот миг Милица забыла обо всем, кроме испепеляющей ненависти к упрямцу. Она утратила самообладание не более чем на миг, но его хватило Рукосилу. Схвативши вдруг весеннюю Милицу, одним рывком он поставил ее за спиной летней соперницы и вскинул над ними руку. На пальце вспыхнула яркая, режущая пронзительным красным светом точка. Раздались несколько громовых слов, под действием которых жуткая дрожь пробрала летнюю Милицу. Она начала извиваться, нечеловечески изворачиваясь и сразу утратив осмысленность в лице, начала вздуваться и перетекать, как разгулявшееся тесто. И вдруг раздался хлопок, как если бы из большой бутылки с напором вылетела пробка, – Милица лопнула, рассыпаясь в прах, и вместо нее очутилась пред изумленными взорами помертвело глядящая старуха.

И Зерзень, уже обнаживший меч, чтобы защитить госпожу от Рукосила, со вскриком отпрянул.

Два резких цвета – черный и белый – составлявшие в разных сочетаниях наряд женщины, обличали ее ведовство. Отталкивающие черты лица свидетельствовали о недоброй, не примирившейся старости: сухой лоб, запавшие глаза… рот потерялся, как яма, среди дряблых щек и только подбородок, один только выпяченный подбородок, казалось, удерживал положенное ему место, между тем, как все остальное: рот, нос, глаза – все это уже начало проваливаться вглубь черепа, как в могилу. На плоской груди колдуньи свисала какая-то жуткая цепь; лишь при самом беглом, торопливом взгляде она представлялась простым украшением, было это нечто иное. Крупные черные бусины без порядка перемежались человеческими черепами, конечностями, черт знает чем! Все это было не настоящее, а много уменьшенное, хотя с исчерпывающей, безукоризненной точностью воспроизводило действительные кости и плоть. Тут висели ладошки, ступни, ноги и руки, туловища и, наконец, голые люди, бессильно уронившие свои волосатые или плешивые головы.