– Как это у тебя?…

– Ты торопишься, – мягко попрекнул Поплева. – Не нужно суетиться. Терпение. Настойчивость и, главное, вот эта уверенность в себе. Асакон ведь прекрасно чувствует, кто его боится. Раз оробеешь и он уж к себе не подпу-у-устит, – протянул Поплева, сообразив, что сболтнул лишнего – под руку.

К несчастью, Тучка только тем и занимался, что уговаривал себя успокоиться, от этого он злился еще больше и так бесплодно провозился с Асаконом еще с полчаса. Золотника не вмешивалась, мучаясь от невозможности помочь такому большому, умному и сильному, во всем превосходящему ее Тучке. Поплева тоже страдал, все порывался что-то подсказать. И, наконец, решился остановить все это своей властью:

– Ну, раз на раз не приходится. Отдохни. – Он забрал Асакон у брата и убрал его с глаз долой.

Другого раза уже не случилось – ни у Тучки, ни у Золотинки, ни у Поплевы. Над заметно притопленными «Рюмками» взмыла, забирая все выше, большая черная птица… ворона. Вот показала она во всю ширь резные, обрамленные маховыми перьями крылья, прошла над головами и растворилась в небе, исчезающей точкой над крышами Корабельной слободы. Скоро ворона напомнила о себе снова, она возвратилась прежде, чем, вынужденная одолевать противный ветер, лодка причалила к плавучему дому. Все притихли, чувствуя невозможность говорить непринужденно и громко.

– Главное не подавайте виду, – в полголоса, только-только чтобы слышали заметил Поплева.

Разрушения на «Рюмках» бросались в глаза: купы зелени на шканцах исчезли, словно опрокинутые бурей. Двери нараспашку, всюду земля с перепутанными плетями жалких, иссохших огурцов – ладно. Пропали оконницы со стеклами, на месте окон кормового чердака зияли пустые глазницы – что ж, разгром, в общем, соответствовал ожиданиям. Но зачем раскурочили замки, если, покидая плавучий дом, братья предусмотрительно оставили двери не запертыми? Мелкая, бессильная злоба не причастных к тайнам мироздания людей – вот что это такое.

И опять игра случая: разная дрянь, включая вытертую метелку, все исчезло бесследно, а дорогая утварь, два сундука с добром, заблаговременно затопленные в трюме, благополучно пережили нашествие.

Потери возмещались находками. Хозяйственные хлопоты, казалось, не оставляли обитателям «Рюмок» времени вспомнить о вороне. И все же перекрикивались они друг с другом чуть громче, чем требовалось, имея как раз в виду удобства невидимо присутствующего соглядатая, ушам которого и назначались несколько назойливые проявления непринужденности. Ворона, как скоро обнаружилось, пристроилась за кормой на сваях; верткой птице не сложно было найти себе укромный насест.

Трудное при всех обстоятельствах умение забыть о том, что за тобой присматривают, хуже всего давалось Тучке в его неопределенном, взвинченном состоянии. Ликование его по поводу вновь обретенного топора заключало в себе нечто чрезмерное, и с чрезмерным же ожесточением обрушился он на новую, только утвердившуюся власть законников, сваливая при этом в одну кучу и самоуправство городской стражи и нахальство всех эти столичных штучек, что понаехали тут наводить порядок.

– Полно, Тучка! – не вытерпела Золотинка. – Ты ведь не думаешь в самом деле, что это справедливо и согласно с законами высшего блага, когда княжич Юлий упрятан в сырое подземелье с крысами ни жив ни мертв? – отставив подальше, чтобы не обливаться, Золотинка держит перед собой охапку раскисших нарядов, которые она только что извлекла из гнилой воды трюма.

– Послушай меня, Золотинка! – отзывается Тучка, остановившись посреди палубы, волосатые ноги его в закатанных выше колен штанинах черны от жирной огородной земли.