Пират больно стиснул Золотинку, но тут же толкнул ее, проворным большим ящером вскарабкался на песчаный гребень и перехватил клюку, бешено озираясь.

– Беги, Горшок, беги! – надрывались мальчишки. Они вопили и гримасничали. – Беги, Горшок!

А девочка не убегала, хотя пират ее не держал, и все это видели. Запыхавшись, примчался Чмут, скинул с плеча длинный, неловкий в обращении дрын, упер его о песок и тогда произнес между бурными вздохами:

– Ты отойди, Горшок! – повелительно повел рукой, отстраняя препятствие.

Она замотала головой, что значило «нет». Она стояла рядом с пиратом, безмолвная и скованная, стояла, обратившись лицом к возбужденным мальчишкам, и глаза ее наполнялись слезами. Понимая все меньше, мальчишки теряли боевой пыл, тот лихорадочный запал, который должен был кинуть их в схватку, как стаю рычащих шавок и щенков.

Невзначай оглянувшись, Золотинка не обнаружила пирата на месте, он подвинулся на шажок… и еще подвинулся, чтобы Золотинкою заслониться. И это несколько вернуло ей мужество, расслабилась слезная хватка в горле: выходит, не так уж все это было глупо, если пират искал у нее защиты.

– Что, Горшок, чокнулась? – издевались мальчишки.

– Она… Она предательница! – сообразил Чмут. – Она уже снюхалась с Пиратом! – добавил он громким развязным голосом, но все же с усилием, запинаясь перед несообразностью обвинения. И делано махнул рукой, как бы отметая или перечеркивая Золотинку – человека, для общества конченного. Однако разительное заявление Чмута, ясности в смятенных умах не прибавило.

– Неправда! – тоненько крикнула Золотинка.

– Хватит трепаться! Кидайте, я говорю! Ну!… Застрельщики вперед! – неистовствовал Чмут.

Застрельщики, самая юная и нестойкая часть войска, мялись, поглядывали они на Чмута, но и Золотинку же не могли отринуть, как нечто несуществующее.

– Да ты чего? Совсем уже? Рехнулась? – галдели они вразнобой.

Плоские, почти без век, как у змеи или черепахи глаза Чмута на темном и тоже плоском лице сузились щелочками, он оглядел ряды дрогнувшего войска и беспокойно переступил кривыми ногами в тесных штанах. Переставил дрын, уперся в него еще основательней, и однако, при всех своих суетливых перемещениях остался, в сущности, на месте.

– Горшок, что они говорят, правда? – крикнул Баламут.

– Неправда! – сказала она так, что вряд ли вышел из этого какой-нибудь толк – голос пресекся.

– Так ты против нас, выходит?

Она и вовсе смолкла. Между тем понукания Чмута не остались без последствий. Все равно камни нужно было пустить в дело, раз уж они оттягивали пазухи. И только был дан пример, камни посыпались в недолет и в перелет. Гулко стукнул черный борт барки, а Золотинка охнула от хлюпкого удара в живот.

– Горшок, я нечаянно! – испуганно воскликнул кто-то из мальчишек. Застрельщики сразу попятились, на всякий случай оглядываясь.

Пират зверски стучал клюкой по песку и рычал.

– Что больно? Больно, да? – Баламут жалко переминался, едва удерживаясь, чтобы не броситься к стонущей Золотинке. Бледный мальчишка с тонкими руками.

– Не больно, не притворяйся! – кричали мальчишки.

– Что, получила? Хорошо было? Прочь с дороги! – неистовствовал Чмут. Зачерпнув горсть мелкого хряща и гальки, он швырнул широко разлетевшийся заряд.

По правде говоря, Золотинка корчилась чуть дольше, а стонала чуть жалобнее, чем это требовалось для пользы дела. Невинное удовлетворение, которое она получала, закатывая глаза и пошатываясь, заключало в себе изрядную долю злорадства по отношению к растерянным, сбитым с толку воителям.