Пустил он ее не прежде, чем мальчишки ушли: забрали свое кольцо, свои свайки и удалились. И оттого, что ушли они, не обругав ни словом, не упрекнув и не подразнив, – безмолвно ушли, к глазам ее подкатили слезы, она закусила губу.

– Навещай калеку! – прокудахтал в спину пират.

Дело зашло далеко: на следующий день Шутиха разыскала Золотинку и восторженно срывающимся шепотком сообщила, что все-все против нее сговорились – просто ужас! Хоть и задрожало сердечко, Золотинка отчаяния своего не выдала, не поддалась ни ужасу Шутихи, ни восторгу. Пират же, в свою очередь, не пропускал девочку без нарочитых изъявлений приязни, тянул ее к себе, а мальчики, искоса поглядывая на несуразную парочку, совали пальцы за пояс и презрительно оттягивали его ниже пупа. Мальчишки плевались между зубов. Всякие отношения с ними прекратились. Исподтишка вздыхал Баламут, бросал на Золотинку выразительные взгляды, которые она не хотела понимать. Да, по правде говоря, и не понимала.

Изо дня в день пират встречал Золотинку смешком – заискивающим каким-то и каким-то ускользающим.

– Вот это честь, сударыня! Какая честь! – обветренные губы его резкой чертой разделявшие похожий на клюв нос и узкий подбородок, растягивались в ухмылку. – Сударыня, я ничуточки не заблуждаюсь… ваше милостивое посещение… Позвольте… Не скрою, сударыня, были времена, когда известные красавицы Мессалоники с тревогой и надеждой искали улыбку на лице Сныри Суки – ваш покорный слуга, сударыня! Когда-то я был Снырей Сукой. Но, увы, колесо судьбы сделало оборот – кого теперь поразит это имя! Голыми мы приходим в этот мир, голыми и уходим. Разве есть у нас что-то свое? Сегодня твое, завтра оно мое, а послезавтра его. Мир погряз в заблуждениях. И всю свою сознательную жизнь я пытался излечить дольний мир от худшего из заблуждений: и словом, и делом пытался доказать, что ничего своего ни у кого нет! Что это вы там с собой прихватили? Бросайте! Придется все бросить, сударь! А взято, по правде говоря, куда как много! Ах, милая детка, как много же было взято!… И эти людишки, пузыри на грязной воде… Вот они, цепляют нас косыми взглядами, тебя и меня. Эти людишки-пузыри, они умеют считать только до ста. Кинь ему сто грошей, он будет счастлив. Ему и довольно. Что они видели – пузыри на грязной воде?! Что они знают? Где они были? Что испытали? Ах, милая детка, многое было взято – куда как много! Что говорить! Через эти вот руки – да! – прошло двадцать тысяч червонцев. Эти руки держали золото, – он растопырил темные заскорузлые пальцы, увенчанные грязными ногтями. – Двадцать тысяч червонцев! Что я говорю – адцать раз по адцать тысяч червонцев! Я грузил их лопатой! Что я скажу: пятьдесят красоток искали моей благосклонности и двести пятьдесят ее нашли… Сколько человек ты убил? Ха! Ну, я скажу: пятьдесят. Ну, я скажу: пять раз по пятьдесят – кто мне поверит? Зачем говорить – я молчу. Да, детка, я жил. Чего же больше? Вот я весь перед вами – нищ, наг и хладен – чего вам еще? Пришла ваша очередь, колесо сделало оборот – берите! Нате! Хватайте! Чего же вы? А? Ау? Где вы? Ага, невмочь! У меня ничего нет, я все спустил – берите! Красоток съели черви, золото развеялось пылью. – Пират рассыпался торопливым смешком. – Жалкие слизняки и дети червей, рыбий корм, волчья сыть… Кабы только знать, чем это все потом обернется! Чмут бы твой не родился. Ведь представить себе: Чмутов отец, Турыга, был у меня в руках. Теперь бы не упустил. Кабы знать, как оно все обернется через пятнадцать лет, я бы больше топил и вешал.