– Про золото?

– Про что же еще.

– Говорил.

– Нет, честно. Что он тебе говорил?

– Что двадцать тысяч червонцев. Он их черпал лопатой.

– Поклянись.

– Клянусь чреслами Рода Вседержителя, печенью его, сердцем и почками, что пират черпал червонцы лопатой. Так он мне говорил и уверял с таким пылом, что любой бы поверил.

– Знаешь, что за эту клятву будет?

– Пусть.

– Послушай, Горшок… Я никогда тебя не цеплял… зря. Ты сама виновата, я что? Скажи только честно. Статочное ли это дело: молчал-молчал, а девчонке какой-то и выложил?

– А как он без меня свое золото отыщет, когда уж все позабыл и приметы свои потерял? Без Золотого Горшка, а? Как отыщет?

– Ве-ерно… – протянул Чмут. Расслабленная рука его снялась с Золотинкиного плеча. – Род Вседержитель! Верно… Золото к золоту тянется.

– Вот то-то и оно, что дурак! – молвила Золотинка, поднимаясь.

– Но ты же никому не говори! – спохватился Чмут и снова заколебался: не дать ли девчонке раза для верности?

– Дурак, – пожала плечами Золотинка. Она счистила комки тины с колен и двинулась к пробивавшему в это гнилое место низким косым пологом свету.

* * *

Разумеется, Золотинка сомнительными откровениями ни с кем не делилась, ничего никому не говорила. Ей и в голову не приходила такая дурь. Но кто-то ведь говорил, если весть о сокровищах пирата распространилась? И выходит, что говорил Чмут, – больше некому.

Как угораздило его разболтать едва родившуюся, неокрепшую и такую ненадежную еще тайну, трудно даже и объяснить. Можно только предполагать, что сомнения точили Чмута, не имея мужества вынести пытку в одиночестве, он разделил ее с друзьями. Поступок не слишком-то благовидный, но ведь никто, в сущности, от Чмута особой порядочности и не ожидал – можно ли было рассчитывать, что такой человек затаит заразу в себе и ни с кем не поделится?

Зараза передавалась, как моровое поветрие. Очень скоро уже Золотинка осознала всю тяжесть последствий неосторожного разговора с Чмутом, шаткий рассудок которого не следовало, конечно же, подвергать испытаниям. Друзья-приятели, как отшатнулись от Золотинки, так, переменившись за ночь, все к ней и вернулись – заговорили, заулыбались и стали заглядывать в глаза. Золотинка хорохорилась, не умея меняться так быстро, как вдруг – это было потрясение! – обнаружила, что с пиратом они замирились еще раньше. Окруженный детьми пират размахивал поверх голов клюкой, кричал и сердился, как можно было догадаться. А мальчишки стояли притихшие – слушали. Нетрудно было заметить, что они переглядываются, напоминая друг другу о нерушимом сговоре. Но в лукавых этих взглядах угадывалось в то же время что-то положительно беспомощное, словно мальчишки и сами не верили, что стоят вот тут вот, разиня рот, и внимают.

Позднее Баламут посвятил Золотинку в подробности великого примирения. И спросил неладно вильнувшим голосом:

– Так это, насчет сокровищ… Я думаю – врут.

– Зря вы вокруг пирата вертитесь. Нехорошо, – сказала она. – Не нужно его слушать.

– А сама? – с горестным упреком выгнув бесцветные брови, спросил Баламут.

– Я сама все это придумала, Баламут! Насчет сокровищ и все-все! – Она почему-то покраснела.

– Но все говорят… – возразил он, терзаясь необходимостью уличить Золотинку в противоречии. – Вчера мужики поили пирата в кабаке. Он признался.

– Признался?

– Спьяну и выболтал: Тифонские острова.