Взглянув на брата внимательней, Юлий с испугом осознал, что со времени предыдущей встречи Громол ужасно сдал, подточенный все той же неведомой болезнью. В облике явилось нечто безжизненное.

– Так-таки Ромка ничего и не сказывал? Ах, дурашка, ревнует, – молвила девица без малейшего стеснения по отношению к присутствующему здесь Ромке. Подвинула на своих гладеньких, соблазнительно полных коленях изможденную голову наследника со всклокоченными, не мытыми волосами и приласкала, потягивая по щекам кончики пальцев. Казалось, что длинные жемчужные ногти должны были оставлять на сухой коже юноши округлые, вкрадчивых очертаний царапины.

– Ну что же ты, робеешь? – не сводя глаз с Юлия, продолжала девица. – Назад уж не вернешься. Заходи.

И снова, заслышав эти двусмысленные любезности, почувствовал он вдоль хребта холод.

– Право, можно подумать, ты меня боишься, – своевольно сказала девица.

У нее были длинные, словно только что выросшие, не бывшие еще в употреблении, необыкновенно белые зубы.

Она приподняла патлатую голову Громола, чтобы высвободить колени и подняться. Брат зашевелился, замычал, он, кажется, не хотел отпускать девицу, как расслабленный ленью ребенок, потянулся за ней вслед. Но слабость его сказывалась так заметно, что, несмотря на страсть, которую обличала Громолова повадка, удержать девицу не сумел и в бессильной досаде застонал. Она же, поправив рубашонку, перестала улыбаться и, казалось, заколебалась, кем из братьев заняться. Вернулась к старшему. Нисколько не стесняясь Юлия, бесстыдно припала на грудь Громола и впилась губами в губы. От этого поцелуя Громол, почудилось Юлию, передернулся, как обожженный, засучил ногами, в то время как девица, навалившись грудью, держала его под собой и сосала губы. Приметная судорога пробежала по телу, Громол перестал сопротивляться и затих. Обмяк.

Невыносимо долго длился этот чудовищный поцелуй. Кружилась голова, Юлий страдал, вцепившись в обочину лестничного колодца.

– Вот! – приподнялась девица, бурно вздыхая. Лицо ее безобразно побагровело. – Спи, дурашка! – и быстро прикрыла брата сиреневым покрывалом – с головой, так что снаружи осталась только безжизненно упавшая на пол рука. Складки мягкой, усеянной мелкими цветочками ткани облегали плоское с запавшим животом тело, остро торчал запрокинутый подбородок.

Скованный необъяснимым холодом, Юлий зачарованно следил, как девица, едва отдышавшись, вспорхнула – с несколько тяжеловесным изяществом – и, ступая босиком по ковру, перебежала, чтобы вытянуть его из колодца:

– Иди сюда.

Ей пришлось нагнуться, и глазам Юлия явились уголки рта, запачканные каким-то алым сиропом. Девица непринужденно облизнулась.

– Ну, что уставился?… Ну же, поднимайся!

Не различая в этом игривом щебете смысла, Юлий повиновался не словам, а действиям: девица вытянула его на ковер. Оказалось, что она нисколько не превышает мальчика ростом и, будучи вполне одетой, могла бы сойти за сверстницу.

– Юлька! – молвила она с пугающим блеском в глазах. – Вот ты какой!

Что означали эти исполненные необычайной выразительности слова осталось для Юлия загадкой, так же как и предыдущие излияния. Понимая по-прежнему одними глазами, Юлий вынужден был потупиться, поскольку боялся признавать то, что говорили под паутинкой рубашки ускользающие покатые тени.

– Ах, Юлька!… Буду говорить тебе Юлька! Я полюбила это слово в устах твоего милого братца – ах, Юлька! – простонала она, начиная изнемогать, горячее дыхание ожигало щеку… – Да ведь это что? Ведь как же Ромка ничего не сказал? Ведь я же люблю тебя – как давно! – Острые ноготки ее вонзились в запястье Юлия при первой же попытке высвободиться.