А дома было темно и холодно. Стояла нежилая промозглая сырость. Не разжигая огня, поленившись раздеться, Юлий забрался под одеяло, угрелся и затих…

– Обрюта! – вскинулся он, барахтаясь в одеяле. – Поберегись! – Очумелый взгляд – Юлий узнал комнату. Столб лунного света ввалился в окно, испятнал пол и захламленный угол стола. Где-то далеко, безумно далеко и глухо слышались удары полночного колокола.

Юлий понял, что глаза его полны слез.

Сердце ходило сильно, нечего было и думать, чтобы с этим, с этой тревогой в душе вернуться к дремотным видениям.

Юлий вспомнил, что Обрюты нет, но с трудом избежал искушения позвать его второй раз, наяву.

Скинув одеяло, он разыскал башмаки, поспешно обулся, подрагивая от холода, и сошел вниз. Он оставил дом, не оглянувшись, едва прикрыл дверь, как пустился бежать по необыкновенно светлой и оттого еще более безлюдной улочке. Заледеневший под черным небом город стоял пуст. Подевались часовые, безлюдно было у Громоловых палат, а двойные двери заперты изнутри. Юлий постучал, озираясь на молчаливо подступившие тени; захваченный неистовым желанием укрыться в помещении, там, где свечи, где растревоженная, поднятая со сна прислуга, застучал сильнее, ногой. Крепкий стук безнадежно глох, словно за дверью вовсе не было пустоты, и дверь эта никуда не вела, являясь обманчивым украшением на сплошной глыбе здания. Никто не откликался.

Затянутые бельмом, слепо глядели окна. Казалось, вся крепость опустела. Зависший под звездами город обезлюдел. Люди, лошади, собаки рассеялись в вечности и затерялись.

Луна стояла в крошечном воспаленном облачке.

Гнет одиночества на искаженных мертвящим светом улицах леденил Юлия, заныло в низу живота. Холод одиночества лишал его мужества, он кинулся было к красному подъезду Большого дворца, имея смутное намерение поднять всех на ноги и пробудить жалость отца.

И остановился, живое и яркое воображение убило порыв, ибо Юлий тотчас представил себе уныло повисший нос и брезгливый рот на маленьком, с мелкими чертами лице. Отец, великий князь Любомир, опираясь обеими руками на кровать, глядит на ворвавшегося в спальню сына с выражением усталости и скуки: опять. Бог его знает, что это за опять! Опять – нарисовано на отечном со сна, невыразительном лице – опять. А позади отца, в глубоком выеме кровати поднялась, прикрывшись простыней, Милица, блестящие глаза ее округлились преувеличенным изумлением: что это еще за новости?!

Юлий повернул. И сразу набрел на мысль, которая заставила его припуститься бегом. Он обогнул палаты наследника с тыльной стороны и здесь, пробираясь в темноте по зажатому между строениями чахлому садику, споткнулся на ровном месте.

Это была брошенная под ноги лестница. Не задумываясь, как она тут очутилась, не заботясь о тишине, Юлий потащил лестницу за собой, напролом через колючий шиповник и водрузил ее под окном Громоловой спальни. Подняться теперь по перекладинам на сажень или полторы было делом нескольких мгновений. И тут без большого удивления Юлий обнаружил, что одна из створок окна приоткрыта, толкнул ее – окно распахнулось, что твоя дверь.

– Громол! – открыто позвал Юлий. И, не удовлетворившись этим, перевалился в спальню.

Ступая осторожно, Юлий нашел путь к кровати, еще позвал брата и раздернул полог. Глаза и уши обманывали его. Пришлось пошарить в постели до самых дальних уголков, чтобы убедиться, что никого нет.

Пусто. Застывшее без живого тепла ложе.

Открытие это ошеломило Юлия, как внезапный, предательский удар.

Поверженный в глубокую задумчивость, некоторое время оставался он неподвижен, потом, встрепенувшись, шагнул к двери – она была заперта изнутри и в замке торчал ключ. Но и это открытие ничего не объяснило Юлию. И когда отомкнул дверь, сунулся было за порог – отпрянул, встреченный низким, раскатистым рыком, – в путанице теней и белесых просветов хозяйничал лев!

С необыкновенной прытью Юлий захлопнул дверь и заперся.