Да и блуждать уже не имелось причин. Наутро, едва развиднело, нашли дорогу и поехали, не встречая препятствий. Обратный путь до столицы они проделали в четыре дня и увидели озаренные желтым закатным солнцем стены Вышгорода. Обрюта не особенно любопытствовал, выясняя причины поспешного возвращения, и Юлию не пришлось особенно сочинять. Сошлись на том, что княжич устал от увеселений и соскучился по своим книжкам. Объяснение тем более вероятное с точки зрения завзятого домоседа, как Обрюта, что за книжками приходилось, нигде не задерживаясь, торопиться обратно домой, в Вышгород.

То есть объяснение целиком подтверждалось самым образом действий.

Юлий спешил. Подъезжая к крепости, он выказывал беспокойство, которое вызывала у него, очевидно, мысль о беспризорных книгах. И наконец в виду предмостных укреплений Вышгорода кинул медлительного Обрюту на дороге и поскакал вперед. Четверть часа спустя покрытый пеной конь вынес его на верх утеса, вознесшегося над лиловой речной долиной и над черным разливом городских крыш, на край пропасти перед воротами, где толпилась высыпавшая из караульни стража. Ожидали захода солнца, чтобы поднять мост.

* * *

Вялые рожи одуревших от безделья воротников свидетельствовали, что в крепости все спокойно. Никто тут не ждал беды и не затруднял себя дурными предчувствиями. И только лишь нежданное, не вовремя и без слуг возвращение княжича на падающей от усталости лошади пробудило на лицах стражников некоторое любопытство.

– Все в порядке! – бросил Юлий десятнику под гулкими сводами ворот.

Никуда не сворачивая, он направился к палатам наследника и окликнул часовых.

– Великий государь наследник Громол почивают, – отвечал старший.

Юлий окинул взглядом холодные окна палат.

– Здоров ли наследник? – спросил он еще и, получив успокоительные ответы, спрыгнул с лошади – путь его был закончен.

В многолюдном городе, население которого достигало трех тысяч человек, Юлий не встретил родной души. Громол отгородился стражей. Обрюты все не было, и поскольку солнце уже зашло, ждать его больше не приходилось. Обрюта, значит, не поспевал к закрытию ворот, он заночевал в предместье Вышгорода, в харчевне «Три холостяка», где у него имелось таинственное знакомство. Может статься, не очень-то Обрюта и жаждал – поспеть.

Оттягивая возвращение к давно остывшему очагу, Юлий сдал лошадь на конюшню, поел у конюхов хлеба с луком и слонялся по городу. Два десятка коротких извилистых улочек являли достаточно разнообразия, чтобы не слишком часто попадаться на глаза одним и тем же привратникам и горничным, но Юлий возвращался на площадь. Огни Большого дворца притягивали его щемящим ощущением горечи, с которым не просто было совладать. Юлий приглядывался к окнам, пытаясь различить людей, случайную тень на красноватых стеклах, и с глубочайшим вниманием следил за оживлением на крыльце. Снующая взад и вперед челядь, дамы со спутниками и без, слегка присмиревшие сановники в сопровождении свиты – казалось, тут, во дворце, происходило что-то важное, назревали события, предвещавшие всей стране благоденствие или беду… Но нет, жизнь понемногу замирала, двери открывались все реже… И ничего. Ни хорошего, ни плохого.

А дома было темно и холодно. Стояла нежилая промозглая сырость.