– Далеко ли до Толпеня? Отсюда до столицы сколько? – спросил Юлий.

Мгновение или два понадобились служилому, чтобы уяснить, что этот невзрачный мальчик, заговоривший прежде блистательного Зерзеня, и есть княжич из рода Шереметов.

– Шесть поприщ, мой государь! – твердо и звучно отвечал служилый, расправляя плечи. – Шесть поприщ будет!

– Шесть дней пути?! – неожиданно звонким голосом переспросил Юлий.

– Шесть поприщ, имея в виду и конницу, и пехоту, и обоз, – с удовольствием повторил служилый. От усердного словоговорения на лбу его вздулись жилы.

– Но как же: шесть дней пути, откуда? – воскликнул Юлий, словно защищаясь.

– Мой государь! – заторопился Зерзень, угадывая тревогу княжича. – Считайте, что мы на месте. Завтра будем в Тростеничах. Отец и сестры… Разумеется, они не отпустят вас раньше, чем через две недели… – И внезапно добавил нечто уже совсем лишнее: – Я уговорился с наследником, мы вас не пустим.

– Простите, Зерзень! – в необыкновенном волнении оборвал его княжич. – Но я тоже уговорился с Громолом. На семь дней. Я должен вернуться в Вышгород немедля. До свидания, добрый человек, – кивнул он обалдело глядящему владельцу усадьбы, хлестнул коня, который от такого оскорбления взвился и сразу же в полный мах пошел по обратной дороге – со звучным стуком полетели из-под копыт комья грязи.

Преследовать Юлия начали не сразу, не прежде, чем утвердились в мысли, что княжич действительно сбежал. На глухой дороге с короткими коленами поворотов он легко ушел от растерянной, сбитой с толку и нерешительной погони.

Сомнения последних дней покинули Юлия, нечего было сомневаться – скакать, припадая в седле перед низкими ветвями елей; и душу, и тело захватила радость освобождения. За четыре дня пути, составлявших уже больше половины утвержденного Громолом и клятвенно принятого Юлием срока, он окончательно уверился, что Зерзень имеет намерение удерживать его сколь возможно долго. Зерзень – и это не худшее его качество! – ради наследника Громола пойдет на все.

Юлий мчался домой, не зная, как оправдается он перед братом за внезапное, унизительное для Шеболов возвращение. Трудно будет объяснить Громолу природу своих настойчивых страхов, когда выяснится, что ничего ровным счетом не случилось, ничего нигде не произошло и происходить как будто не собирается.

Пусть!

Хлынул дождь, сразу заглушивший топот погони, Юлий пустил коня рысью, потом опять его придержал и укрылся плащом. Вызванное скачкой возбуждение проходило, пора было осмотреться. Юлий не узнавал затянутую промозглым туманом дорогу. Теперь уж невозможно было сказать, где именно проскочил он развилку… куда свернула тропа и где преследователи. Трудно было припомнить этот дуплистый дуб… И эту поросшую мхом колоду с вывороченными корнями… Беспокойно приподнимаясь в стременах, Юлий пристально вглядывался в мутную завесу дождя – любая знакомая примета могла бы вернуть уверенность. Но дорога круто пошла вниз, конь опасливо ступал по глинистому косогору, покрытому слоем черной скользкой листвы.

Ну нет, этой-то ложбины тут прежде не было, наверняка не было.

Спустившись с откоса, Юлий покинул лес и обнаружил, что другой край поросшей черным кустарником низины тонет в тумане. Тропа, широкая на топком месте, терялась в зарослях. С неприятным чувством Юлий впервые подумал, что близится ночь и надо бы выбраться из дебрей до наступления темноты.