Лебедь рыдала навзрыд, и ни один человек не смел ее утешать. Не вставал с колен Святополк, бормотал молитвы и время от времени бил поклон.

– Позвольте, государь, мы уйдем с Лебедью, – сказал Юлий, испытывая с нестерпимой остротой и жалость, и любовь, и признательность. – Мы хотим вместе, вдвоем. Мы сейчас уйдем с Лебедью, разрешите… Мы не будем задерживаться. Мы хотим вместе.

– Че-ерт знает что! – прорычал Любомир, не владея собой. И вдруг… ему послышалось кроткое слово Милицы:

– Стыдитесь, государь! – молвила она негромко.

Любомир оглянулся. И хотя супруга не сказала ему ничего больше, в разъяснение, он обмяк вместе с тем как отпустило душевное ожесточение и сел на свое черное от столетней грязи сидение.

Чутко применяясь к поветрию, которое он чуял как будто в насыщенном грозой воздухе, подал голос Святополк:

– Грешен я, отец и матушка, грешен. Хочу всенародно каяться перед мужами совета, перед благоверными родителями моими великими государями! Первый грех – завидовал покойному брату Громолу, каюсь, грешен. – Святополк в низком поклоне коснулся лбом пола. – Взалкал престола и мнил себя в нечистых своих мечтаниях местоблюстителем державы. В том каюсь и грешен я, окаянный. – Святополк ударил поклон. – Видел дурной пример покойного брата моего любезного Громола и не увещевал. Видел дурное влияние Юлия на благоверного наследника покойного брата моего Громола и не смел увещевать. Грешен. – Лбом об пол. – Имел дурные мысли о брате моем Юлии и мысли эти допускал к сердцу. Виноват в том перед богом, грешен. – Об пол! – Дурно думал о государыне Милице. Нуждаюсь в покаянии, грешен. – Об пол! – Не доверял неизреченной мудрости богоизбранного отца моего багрянородного Любомира и в том же грешен я, окаянный, чаю прощения. – Об пол! – Держал на сердце…

– Довольно! – с неожиданной резкостью вскинулась вдруг Милица. – Полно, Святополк! Хватит, Полкаша! Мы все тут чрезмерно утомлены твоими тяжкими грехами.

Что-то необыкновенно презрительное прорезалось во всей Милициной повадке. Святополк опешил. Да и было чему дивиться – Милица встрепенулась, отбросив обычную сдержанность, грозно и страшно взметнулась во взоре мачехи черная мгла – явила себя на миг вздрогнувшей думе и сгинула, как припавший к земле вихрь. Подернулись уголки розовых губок.

Напуганная этой вспышкой, Лебедь оказалась в объятиях Юлия прежде, чем и сама сообразила всю меру отваги, которая понадобилась ей, чтобы выскочить на подверженную взглядам пустынную середину палаты. Но теперь уж, в объятиях, поздно было соображать: ревела она без понятия, но всласть, от сердца, дрожала в руках Юлия.

Зашмыгали носами поседелые в государственных заботах мужи, беспомощно заморгали, преувеличенно громко откашливаясь, закряхтели в ладонь, небрежно поводя пальцами под глазами и вздыхая. Иные, напротив, замкнулись в себе, сведя брови или зажав в кулаке бороду.

– Лебедь на место! – прикрикнула Милица, удушив побелевшие пальцы шнуровкой на груди платья. – Лебедь!

И конечно же, сестричка повиновалась бы, если бы слышала мачеху и понимала, но от рыданий заложило уши, а в русой головке с повыпавшими из распущенных волос цветами помутилось от горя, от нежности и от страха – бедная девочка ничего не разумела.

– Юлий! – закрутила шнуровку Милица. – Юлий! Сейчас же прекрати! Прекрати это!

Оно и верно, что пора было прекратить и образумить. Даже бурно вздыхающие бояре понимали, что в благоустроенных государствах заседания думы не проводятся с такой невозможной трогательностью. Однако Милица ступила на неверный путь: от окриков брат с сестрицей лишь теснее прижимались друг к другу.