– Все у нас с тобой будет, мой мальчик, – шепотом произнесла она. – Все будет…

Мне показалось, что Рябцев сейчас грохнется в обморок. Он устоял и даже попытался покрыть страстными лобызаньями руку Ольги Андреевны, но она решительно отдернула ее и властно приказала:

– Все. Иди!

Рябцев молча кивнул и бегом выскочил из тренерской. Он пролетел мимо меня на таком расстоянии, что едва не задел меня локтем, и с грохотом скатился по металлической лестнице. Вскоре его шаги затихли в конце коридора.

Я продолжал наблюдать из своей засады за Ольгой Андреевной. Блестящая игра! Учитель химии в два счета вылепила себе такого раба, который ради нее теперь готов на все. Да она с такими данными всех мальчишек класса может в медалисты вывести! Если, конечно, они не перебьют друг друга на почве ревности.

У меня появилось странное ощущение, будто я был волком и меня со всех сторон обложили охотники. Таинственная история с запиской на тетрадном листе закончилась так же быстро, как и началась, но проблем от этого не поубавилось. Вот, оказывается, почему Рябцев не назвал мне имя человека, который намеревался меня убить. Потому что этим человеком был он сам. А грохнуть меня он собирался из-за банальной ревности. Наверное, подсмотрел, как мы с Ольгой Андреевной в машине сидели, и наполнилось его любвеобильное сердце жаждой мести. Выходит, кроме Белоносова у меня появился еще один потенциальный враг, который точит на меня большой кинжал. Проклятая Кажма! Еще ничего плохого я здесь не сделал, а недоброжелатели уже плодятся со страшной силой! А что будет через неделю, если, не дай бог, мне суждено пробыть здесь столько времени? Весь поселок ополчится против меня?

Ольга Андреевна неподвижно стояла посреди комнаты, подбрасывая на ладони алюминиевую медаль – точно такую же, какая была забита в замок ремня безопасности. Химица о чем-то напряженно думала. Наверняка о Рябцеве. И, быть может, о той власти, какую она имела над ним. Но для чего ей власть над мальчишкой, над ребенком, у которого еще нет ничего за душой, кроме обязанности хорошо учиться?

Я тоже думал о Рябцеве. Невероятная, почти неконтролируемая, тупая животная страсть! Химица сделала из него зомби. Способен ли этот парень убить меня? Думаю, да. В состоянии аффекта, в каком он пребывал минуту назад, он запросто мог бы пырнуть меня ножом, окажись тот в его руке. А без аффекта? Мог ли он расчетливо и хладнокровно вывести из строя «Ниву», превратив ее в гроб на колесах? А почему бы и нет? Если даже я, проявивший по отношению к Ольге Андреевне полнейшее целомудрие, вызвал у него столь сильную реакцию, то можно представить, какой эмоциональный взрыв пережил Рябцев, когда узнал, что Лешка две ночи провел у химицы. Странно, что он вообще не искромсал Лешку на мелкие кусочки и не растворил их в серной кислоте.

Я попытался представить Рябцева, который, обливаясь слезами ревности, что-то творит с двигателем «Нивы» и тихо шепчет: «Сволочь! Ты за это заплатишь! Я тебе устрою американские горки!» Что ж, этот эпизод вполне мог состояться. Никаких натяжек здесь нет. И я даже мог поверить в то, что Рябцев, боясь ответственности, придумал забить в замок ремня безопасности медаль да еще сунуть куда-нибудь под сиденье «Нивы» плоскогубцы Белоносова, чтобы кинуть подозрение на физрука…

Вот только почему именно на физрука? Не потому ли, что физрук тоже неровно дышит по отношению к химице?

Необыкновенно сильное волнение охватило меня, какое я обычно испытываю за мгновение до раскрытия преступления. Конструкция, которую я мысленно создал, была еще очень хрупка и нежна, как только что родившийся ребенок.