А уходя, оглядела хозяев, всех баб, собравшихся за столом, и попросила:

— Если мой пострел объявится, передайте ему адрес и телефонный номер! Не обижайтесь, коль что не так было! Не со зла! Никому худа не желаю! Дай вам Бог, всякой, свою семью найти, свой угол, свой кров и хахаля! Одного! До гроба…

Егор тогда криво усмехнулся. И пробормотал вслед:

— Катись, птичка! Лети! Твое гнездо недолго мерзнуть будет! Желающие быстро сыщутся! С ними хлопот не будет. Уж о том сам позабочусь.

Но ни Галкину, ни Лидкину комнаты не удавалось заселить. Квартиры снять хотели многие. Но едва узнавали, с кем соседствовать доведется, отказывались. И без оглядки покидали дом.

Егор мечтал заселить порядочных людей. Но те и слышать не желали о соседстве с бардаком. А кто готов был поселиться в доме, не имели возможности оплатить проживание хотя бы за месяц вперед. Выколачивать оплату из них в конце каждого месяца Егору не хотелось.

За целый месяц поисков Антонина привела в дом лишь худосочную, синюшную девчонку, похожую на подростка. Не верилось, что это хлипкое создание уже целый год промышляет на железной дороге в купированных вагонах, подсаживаясь к одиноким или подвыпившим пассажирам, ездившим в поездах дальнего следования.

Ирка была столь тщедушна, что казалось, будто одежда висит на скелете.

— Проходи! — втолкнула ее на кухню Антонина. Егор, увидев новенькую, от удивленья поперхнулся, выронил ложку, выругался зло:

— У самих на столе не густо! Откуда эту выкопала? Она ж хуже, чем те доходяги с плакатов "Помоги голодающим Поволжья!".

— Здравствуйте! — не обиделась вошедшая. И, сев без приглашения к столу, окинула еду жадным взглядом. Егору кусок поперек горла встал.

— Жри, зараза! — выскочил из-за стола.

Ирка ела с повизгиваньем, торопливо, посапывая. Поев, огляделась жалобно.

— Тебе чего? — спросил Егор изумленно.

— От перца горло горит, — пожаловалась тихо.

— Налей ей чаю! — попросил сестру.

— У меня кишечник слабый. Мучаюсь после чая. Вот если б кофе…

— Дай ей кофе! Пусть захлебнется!

Ирка огляделась на Егора, потянула носом сигаретный дым и сказала с восторгом:

— "Мальборо"! Моя слабость и мечта!

Выкурив сигарету, выпив кофе, выскочила из-за стола смеясь.

— Вот так дураков накалывают! Скажи спасибо, что по мелочам! Других из шкурки вытряхиваю! Да так горят на жалости, что потом самих жалеть некому! Допер, дядя? Лопух старый! — показала острые, нечищеные зубы. — Я и в вагонах пришибленной держусь. Голодной и несчастной. То брешу, будто на вступительных экзаменах в институт провалилась и теперь мне даже за постель заплатить нечем, не то что за еду! А дома больные старики родители — полгода без пенсии голодают. Пассажиры сами для меня весь поезд с шапкой обойдут. Проводница не только за билет не спросит, свою зарплату отдаст, увидев мои сопли. А я деньги на карман и на встречный поезд! Там я уже обокраденная! Либо обманутая парнем! Такую несчастную изображу, что весь состав слезами заливается…

— Так тебе и не ломанули? — не поверил Егор.

— Попухла я! На зэках. Они с Магадана возвращались. Трое в одном купе. Я и подвалила. Они накормили, место дали. А когда уснули после трех бутылок, я куртку тряхнула. Хотела смыться с нею из купе, да не вышло. Тот, что на верхней полке был, не спал. Он и поймал меня за загривок! Дал по морде. Разбудил своих. Пять дней меня в очередь гоняли. Думала сдохну. Они семь лет бабу не видели. Ну и тешились сутками, в туалет не выпускали. Готова была голиком от них удрать. А они — сволочи ни копейки не дали.