|
И название сказочное, что-нибудь типа «Тысячу рентген тебе в…». Ксанта усмехнулась: — Всё увидишь. И девочек голых увидишь, и тысячу рентген в… Зачем портить человеку кайф? Сам пусть смотрит. У кабаков в Чернобыле-4 названия веселые, факт. Неизвестно, какой умник запустил дурацкую моду, чтобы заведения у самой Зоны непременно назывались по названиям блюд русской или украинской кухни. Причем обязательно в англоязычной транскрипции, чтобы бродяги любой национальности ломали себе язык о колено. Пойди произнеси «Боржч» или тот же легендарный «Свъе Колник»; «Шти» на этом фоне выглядели просто чудом простоты. «Счоурма» и «Харстчо» вот не прижились: хозяин первого заведения разорился и вернулся в Мариуполь, а второе сгорело во время очередной пьяной потасовки. Впрочем, эти названия хотя бы были короткие, попадались и посложнее — скажем, «Профитроль-бутерброть». Один венгр тоже замутил кабак, долго размышлял, как окрестить, в итоге додумался до «Рассольника». Но латинскую транскрипцию такую подобрал, какая Кириллу с Мефодием и в страшном сне не приснилась бы. А чего им, венграм? У них такие города есть — закачаешься: Секешфехервар или Шатораль-яуйхей, и ничего, живут. Бродяги-славяне, когда устали язык коверкать, прозвали кабак «Разок с хреном». Это когда трезвые. Если же сталкер вернулся из-за Периметра с хабаром и уже начал отмечать, версии названия выходили и вовсе нецензурные. В кабаке том не подавали ничего похожего на название, только градус имелся в изобилии, и чем крепче, тем шире ассортимент. А насчет пожрать — только многочисленные вариации на тему тушенки с военных складов плюс галеты. Временами ржавая селедка (то есть, пардон, благородные анчоусы) и консервированный компот неизвестного происхождения — обычно где-то через неделю после того, как натовские тыловики заканчивали списывать просроченное продовольствие. Дениса вывески, обозначаемые, как правило, мелом на заборе, забавляли от души: — А нам в какой-нибудь «Онбуль»? Или в «Заеманную кашу»? — Почти, — сказала Ксанта. — Во-о-он, видишь серую хрущобу? Морально готовься. У входа Кузнец заржал чуть ли не в полный голос. Заведение называлось «О, крошка!». До Первого взрыва здесь явно был продуктовый магазин, а потом, скорее всего — сборный пункт дезактиваторов. С тех времен сохранились на стенах чудовищно замызганные схемы разделки мясных туш и плакаты по технике радиационной безопасности. Наверное, специально не стали снимать. Для колорита. Никто и не удивился бы, если бы настенная агитация стала вывеской, разве что потребовалось бы чуть подправить. Зато небритый бродяга в респираторе, шинкующий псевдоплоть в большой закопченный котел на ту самую окрошку, смотрелся бы вполне в духе местного черного юмора. Краем уха Ксанта слышала, что когда-то баром владел довольно мощный клан, но потом почти все его бойцы погибли, добытчики перебежали к конкурентам, а главу по-тихому зарезали во время облавы — лучшего времени для сведения счетов. В итоге остатки клановой собственности выкупил ушедший на покой ветеран из старой гвардии, пользовавшийся почетом у многих бродяг. Даже законченные отморозки уважали авторитет Холеры и не слишком борзели в его присутствии. Кличку свою он получил за любимое ругательство, которое отпускал по поводу и без. «О, крошка!» считалась нейтральной территорией. |
