Пахло резко и приторно. Потом ветер сменился, и запах ушел. Потом опять вернулся.

— Двигаем быстрей отсюда. Потом голова будет болеть. Ядовитый он. Сблевать можно.

— А мне нравится.

— Не все, что нравится, можно в рот класть. Или не во все вкладывать.

— Вам виднее.

— Вот не вложил бы в свое время, быть бы мне сейчас без напарника.

— Так у тебя и приключений бы меньше было.

— Не скажи.

А лес продолжал поражать меня своей изысканностью. Часа через три, после второго привала, начались цветочные поляны. Ландыши, огромные, крепкие, еще пионы. А вот высокие розовые кусты и Старков не сумел опознать. К вечеру начались мхи и на них обильные листья брусники. Осенью бы здесь оказаться. Но от мысли этой стало нехорошо и неспокойно.

Ночлег Старков определил у ручья, под рябиной. Расстелили войлок, под него — ветки сосновые, поверх — спальники. Костерок учитель развел в яме, прикрыл ветками. Только вскипятить полкотелка чаю. Дым по отводной канавке, густо укрытой ветками, уходил к ручью. Спали по очереди. Впрочем, мне отводились самые легкие, комендантские часы. Я спал без сновидений и проснулся без иллюзий. Болели ноги, руки, плечи.

В шесть утра мы проверили и отладили все что нужно В шесть тридцать вышли на маршрут.

Ближе к югу сосны стало заметно меньше. То дерево, которого я не знал, оказалось буком. По словам Старкова, во времена «медового месяца» чеченской демократии бук и еще дерево тис, которое я то ли увижу, то ли нет, просто свели под корень.

Мы проваливались в мох по колено и оттого шли совершенно бесшумно. Старков отучил меня балагурить на маршруте. Вообще говорить приказал только по острой производственной необходимости, и я старался не нарушать этого табу, матерясь тихо и незамысловато. Дважды издалека видели кабанов.

Потом пошли валуны, поросшие мхом снизу доверху, папоротники высоченные и непостижимые цветы и травы. Наконец Старков нашел тис.

— Древесина у него плотная до упора. Сталь тупится. Пилы ломаются.

Листья у тиса оказались мелкие, похожие на кипарисовые.

— По четыре тысячи лет живут деревья. Хочешь столько?

— Если в этом лесу, то хочу.

— В этом нельзя. Можно на клумбе Летнего сада.

— Хорошая мысль.

Дикие яблони и груши попадались редко. А вот барбарис я просил Старкова найти. Обещал другану своему в Питере. Ягоды прошлогодние, сухие, кое-где сохранились. Я собрал и веточек наломал и спрятал в рюкзак, в потайной карман.

На третий день мхи закончились, лес опять стал строже, понятней. Опять пошли пихта, и ель, и сосна кривая. Потом — рододендроновые склоны, липкие и манящие. Вот какова она, «альпийская роза». Чеченская. Полюбил я этот лес.

Потом пошел ольховник, и мы остановились.

Перевал

Звездочет появился у нас неожиданно. У Старкова все было так. Для него продумано, для меня — как снег на голову. Звездочет-проводник. Из какой-то дыры его вытащил Славка для этого вот перевала, и потом он исчезнет. Как Иван. Как другие.

Мужик был чеченцем, по словам Старкова — инструктором по горному туризму. А до этого окончил Московский университет. Астрофизик. Как звать его на самом деле, мне знать было не велено.

Я надел свитер, одолженный Звездочетом. Подниматься сегодня нужно было высоко. Все было готово, но он медлил, поглядывая на небо. Он показал Старкову на облака, наплывающие из-за перевала.

— Почему стоим? — поинтересовался я.

— Эта ученая рожа говорит, что будет буран.

— А ты что думаешь?

— И я не пальцем делан. Обыкновенные облака.