Из разорванной раны горючим бурунчиком извергалась сама жизнь, тяжелые ручейки текли по животу, по бедрам, ногам и обрушивались на землю, вновь и вновь впитываясь в раскаленную на солнцепеке пыль.

Прометей стиснул зубы. За десятилетия мучений он кричал только в первый момент, когда проклятый клюв черного ворона, приспешника Зевса, разорвал кожу и вонзился в печень. В дальнейшем Прометей принимал эту нестерпимую боль как должное. Приступы переживал так же молча, как и жгучие лучи невыносимо палящего светила Гелиоса, что в союзе с Зевсом будет вечно пытать неразумного человека, дерзнувшего перечить богам.

Ворон поднял окровавленный клюв, посмотрел правым глазам в очи вечного узника, гаркнул хриплым нечеловеческим голосом:

— Отрекись от людей… Смысла же нет. За что страдаешь?

Прометей, как и сотни тысяч раз до этого, выжженными на солнце губами обронил:

— Прочь! Прочь…

Ворон что-то гаркнул в ответ по-своему, по-птичьи, то ли в очередной раз удивился человеческому упрямству, то ли решил, что перевоспитывать таких бесполезно. Широкие крылья взмыли вверх, оставляя далеко внизу, среди скал и развалов камней, вечного пленника судьбы.

Прометей вздохнул. По идее, он должен был сейчас умереть от потери крови, но проклятье богов — бессмертие — не давало отправиться за грань, в царство Аида, да хотя бы в сам Тартар, куда угодно… И снова ощутил, как края раны затягиваются, на месте разорванной печени взрастает новая, еще чуть-чуть, и все, что напоминает о ране, — это засохшие, покрытые струпьями кровавые дорожки да испаряющаяся под огненными стрелами лужа, что когда-то была его жизнью.

Проклятье! Сейчас снова начнет печь солнце. Так всегда: сначала поутру прилетает ворон, клюет печень, просит отречься и улетает, тут же дело богов подхватывает солнце, а он, распятый на камне, привязанный могучими цепями, не может пошевелить ни ногой, ни рукой, лишь ощущает, как из тела выходит последняя влага, как медленно выгорает кожа, веки, как лопаются губы. И так каждый день, до самого захода… Перед ночью, перед тем как забыться тревожным сном, он вновь становится прежним, тем самым, каким был, когда свирепые боги приковали к вечному камню.

Да, он украл! Украл у богов огонь. Не себе, всем людям, чтобы могли выйти из того замкнутого круга, что назывался темным временем, седым веком первобытности. Он сумел, он наделил частицей божественного огня каждого человека, в каждую душу попала божественная икра, зажглась и понесла людям свет.

И вот в наказание каждый день он обречен на вечные муки, и ни один человек не вправе прийти и освободить его, так как он страдает за все человечество, что перешло на следующую ступень развития, вышло из животного царства… И он никогда не откажется от правды и веры в свой поступок, потому что он, Прометей, подарил людям огонь их душ.

Сознание плыло и мутилось, палящие лучи безжалостно терзали кожу, щипали веки, резали глаза. В голове стоял гул, как от сотен тысяч молотов. Это кипящая кровь бьет в виски и молит о пощаде, о тени и хоть о капле влаги… хотя бы капле…

Язык прилип к небу, почувствовал, что рот сможет открыть только порвав губы, содрав кожу… Но не сжалится немилосердное солнце, не пошлет небо дождя. В этом месте никогда нет дождя, он прикован на краю мира, здесь даже пустынные кусты не растут, только камни и песок, что так же молят о влаге, как и он.

Упрямы боги, но есть люди, что не отступятся от своих слов и поступков даже на смертном одре, на вечном одре.

Сердце ударило в груди с такой яростью, что Прометей впервые вылетел из забытья, охваченный давно забытым ощущением.

Капли жизненной влаги стекали по лицу, он уже и забыл, как ощущается влага. Кожа яростно принялась впитывать в себя все, что стекало по голове, по лицу, по длинным, выжженным локонам волос. Обоняние выхватило запах воды еще раньше…

«Вода? Но откуда вода?»

Он заставил себя открыть глаза, тем более что смоченные веки позволили это сделать без сухого треска.