Узловатым пальцем он потрогал ее браслет-оберег из зеленого сланца. Ренн отпрянула от старика. Он сплюнул с отвращением и поковылял прочь.

Из укрытия вышел мужчина помоложе. Его лицо было покрыто паутиной шрамов. Ренн указала ему на бурдюк с водой.

— Пожалуйста, — умоляла она.

На языке жестов мужчина отдал приказ, и женщина поставила бурдюк перед Ренн. Девушка набросилась на него и стала жадно пить. Почти мгновенно пульсирующая боль в голове утихла, и сила снова разлилась по телу.

— Благодарю, — произнесла она.

Другая женщина принесла большую лубяную плошку и поставила ее перед охотниками. Ренн ощутила прилив надежды. Еда пахла хорошо. От этого люди Зубра стали казаться чуть более человечными.

Женщина отсыпала немного в плошку поменьше и поставила ее в развилку на сосне в качестве подношения. Затем она отсыпала еще и поставила плошку перед Ренн.

Это была аппетитная похлебка из крапивы и кусочков мяса, возможно беличьего, и живот Ренн свело от голода.

Женщина приложила сведенные вместе пальцы ко рту и кивнула. Ешь.

Мужчина, что позволил ей напиться, прочистил горло.

— Ты, — сказал он Ренн, и его голос звучал хрипло, так редко он им пользовался. — Ты должна отдохнуть. И поесть.

Ренн перевела взгляд с него на плошку, затем обратно.

«Они сказали мне отдохнуть, — говорил Гауп. — Они дали мне еды. А потом они отрезали мне руку».

Глава двадцать третья

Страх — самое одинокое чувство из всех. Ты можешь находиться в толпе людей, но, если тебе страшно, ты — сам по себе.

Ренн почувствовала себя зверем, уготованным для жертвоприношения. Когда она отказалась есть, ее отвели к пруду и заставили вымыться, пока женщины клочками мха стирали сажу с ее одежды. Укрывшись в тростнике, она спрятала от их глаз свой нож из зуба бобра, прикрепленный к ноге, и свисток из косточки глухаря на шее, но, когда они вернули ей ее одежду, перьев хранителя на ней не было.

В стоянке голод все же пересилил Ренн, и она заставила себя проглотить немного похлебки под пристальным наблюдением обоих племен. Покрытые шрамами руки замелькали в беззвучном разговоре, и молодой мужчина, чей рот напоминал трещину в сланце, стал натачивать топор, взглядом оценивая запястья девушки.

Обросший старик сидел, скрестив ноги, и выравнивал горку деревянных заготовок для стрел. Ренн наблюдала, как он проводит каждой палочкой через желобок в кусочке рога. Ее родное племя пользовалось тем же способом. Время от времени он шлепал по одной волосатой руке пучком крапивы, чтобы болью расшевелить деревенеющие мышцы. Старые люди племени Ворона тоже так делали.

Она подвинулась ближе к нему.

— Что они сделают со мной? — спросила она тихо.

Старик нахмурился и склонился над своими стрелами. Она спросила, не он ли — вождь племени. Он потряс головой и указал древком стрелы в сторону мужчины, повелевшего дать ей воды.

— Тогда ты колдун?

Он снова потряс головой.

— Я делаю лучшие луки во всем Сердце Леса, — прохрипел он.

— Не разговаривай с ней, — предостерег молодой мужчина с топором. Затем хлопнул себя ладонью по губам. — Она обманом вынудила меня заговорить! Ее заслали к нам люди Лесной Лошади!

— Я даже никогда не встречала людей Лесной Лошади, — возразила Ренн.

— Мы ненавидим их, — пробормотал молодой мужчина.