Из тьмы выбирался Айфос-Фук. Две глубокие раны на гортани и шее исторгали густые потоки крови. Неестественно алая жидкость струилась по заплетенной в косички бороде, тонкими струйками стекала по доспеху. Под ногами покойного рункура набралась изрядная лужа. Она двигалась вместе с ним, и каждый шаг варвара приближал это кровавое пятно к принцессе. Мертвец протянул к девушке руку. Ладонью вверх - просительный жест.

"Выбитый зуб не стоит жизни, - сказал он, но губы не шевельнулись".

Толстые пальцы, с которых капала кровь, почти прикоснулись к носу принцессы.

"Видишь - мои руки чисты. Я не сделал тебе ничего плохого. ОТДАЙ МОЮ ЖИЗНЬ!"

Рот Айфос-Фука раскрылся неестественно широко. Нижняя челюсть упала на грудь, а верхняя, вместе со всей головой, откинулась куда-то за спину. Обнажились кровавые раны, между рваными мускулами и мясом забелели осколки костей.

На месте языка во рту рункура зашевелился зеленый клубок. Оттуда выглянула маленькая головка гадюки.

"Отдай мою жизнь! - пасть змеи исторгла оглушительное шипение и вонзилась принцессе промеж глаз".

Тонкий предсмертный писк, казалось, разорвал барабанные перепонки. Переходя почти в ультразвук, нечеловеческий крик разорвал на мелкие клочья темноту. И глухо затих, забулькал, запутавшись в голосовых связках.

Мэлами проснулась от собственного вопля. Но кричала она без звука - рот распирала вонючая тряпка. Язык распух и при каждом движении чувствовалось будто бы он обожжен до волдырей. Горло болело, челюсти и щеки трещали от напряжения. Лицевые мускулы свело судорогой, давило на язычок и небо.

Принцесса попыталась кашлянуть и пошевелить губами. Не удалось. Голова оказалась замотана от макушки и до подбородка, словно чепчик старухи-селянки. Внезапно Мэлами вспомнился разъяренный шепот леди Хатли:

"Я свяжу тебя так, жалкое отродье, чтобы каждое движение доставляло тебе такие же мучения, которые ты принесла моему сыночку!"

Великие Каменные Боги, родная мать издевается над собственным ребенком. Даже в самом страшном сне девушке не могло присниться такое. Даже в старинных легендах, славившихся невероятной жестокостью, ей не встречались упоминания о подобном ужасе.

Мэлами открыла глаза и содрогнулась. Вокруг царила такая же тьма, как и с закрытыми веками. Лишь спустя минуту удалось сдержать нервную дрожь. Затекшее лицо понемногу отходило. Девушка почувствовала, что глаза лоб и переносица обмотаны сплошной повязкой. Нельзя увидеть даже маленького лучика.

То, что сейчас день, принцесса не сомневалась. Ноздри, единственное, что не оказалось связанным, улавливали колебания нагретого воздуха. Вонючего до невозможности.

"Мы все еще находимся где-то в болотах, - догадалась Мэлами".

Королева некоторое время поносила фрейлину. Ворчала о том, что старая женщина - распоследнее чудовище, что она не выполнила свой долг.

– Как могла ты, лягушачья отрыжка, заменить мою дочь на выродка Бабы?

Прудди молчала, склонив голову. Она выслушивала красочные ругательства, так и сыпавшиеся из уст королевы. Дрожала от ярости, сжимала тонкие пальцы, аж кулаки хрустели. И все же упорно хранила молчания. Старуха могла, конечно, ответить, что является подчиненной только матери Хатли, а не самой Хатланиэллы. Но сдерживала ярость. Придет время, и Баба сама займется строптивой дочерью. А то королева в последнее время совершенно от рук отбилась.

– Вот приедем в Симимини, - голос леди Хатли изрядно охрип, - и брошу тебя в бочку с серой. Уж тогда ты у меня зальешься горькими, глупая нянька!

– Как вам будет угодно, госпожа, - тихо ответила Прудди. - Когда прибудем в дом вашей матери, вы вольны делать со мной все, что только пожелаете.

– То-то же, - королева говорила почти шепотом - слегка надорвала голосовые связки. - А сейчас чтобы я и шороха не услышала.