Старик снова с кряхтением уселся в кресло и протянул мне чашку с кофе. Он обвел взглядом небольшую комнатку, выцветшие фотографии на стене, старую мебель. Потом почесал в затылке и вздохнул. Я ждала, и Натали ждала тоже. Наконец он заговорил.

После пятьдесят пятого года они больше не имели от Сары известий.

— Она несколько раз писала дедушке с бабушкой. А год спустя прислала им открытку с сообщением о том, что выходит замуж. Я помню, как отец сказал нам, что Сара выходит замуж за янки. — Гаспар улыбнулся. — Мы были очень рады за нее. Но после этого больше не было ни звонков, ни писем. Ни одного. Дедушка с бабушкой пытались разыскать ее. Они сделали все, что было в их силах, звонили в Нью-Йорк, писали письма, посылали телеграммы. Они попытались найти ее мужа. Сара исчезла. Для них это стало тяжелым ударом. Год за годом они ждали — ждали звонка, письма, открытки. Но не дождались. В начале шестидесятых умер дед, а через несколько лет преставилась и бабушка. Думаю, они умерли с разбитым сердцем.

— Знаете, ваши дедушка с бабушкой достойны того, чтобы называться Праведными представителями нации, — серьезно сказала я.

— Что это означает? — озадаченно поинтересовался Гаспар.

— Институт «Йад Вашем» в Иерусалиме вручает медали с таким названием тем неевреям, которые спасали евреев во время войны. Эту медаль можно получить и посмертно.

Пожилой мужчина откашлялся, избегая смотреть мне в глаза.

— Просто найдите ее. Пожалуйста, найдите ее, мадемуазель Жармон. Скажите ей, что я скучаю по ней. И мой брат Николя тоже. Скажите ей, что мы любим ее.

Я уже собиралась уходить, когда он вручил мне письмо.

— Бабушка написала его моему отцу после войны. Может быть, вы захотите взглянуть на него. А когда прочтете, верните письмо Натали.

___

Позже, вернувшись домой, я принялась разбирать старомодный почерк. Читая письмо, я плакала. Но потом все-таки сумела взять себя в руки и вытерла слезы.

После этого я позвонила Эдуарду и прочла ему письмо. У него был такой голос, словно он плакал, слушая меня, но при этом изо всех сил старался не показать этого. Поблагодарив сдавленным голосом, он повесил трубку.

8 сентября 1946 года

Ален, сыночек мой родной!

Когда на прошлой неделе Сара вернулась к нам после того, как провела лето у тебя с Генриеттой, на щеках у нее вновь появился румянец, а на губах улыбка. Мы с Жюлем поразились и обрадовались. Она сама напишет тебе, чтобы сказать «спасибо», но я хочу уже сейчас поблагодарить тебя за помощь и гостеприимство. Ты ведь помнишь, какими тяжелыми оказались прошедшие годы. Четыре года оккупации, страха, лишений. И для всех нас, и для страны. Эти четыре года стали очень тяжелыми и для нас с Жюлем, и особенно для Сары. Мне все время кажется, что она так и не оправилась от последствий тех страшных событий, которые произошли летом сорок второго года, когда мы отвели ее в бывшую квартиру, в которой она жила вместе с родителями в квартале Марэ. В тот день что-то в ней сломалось. Что-то ушло безвозвратно.

Нам было очень нелегко, и твоя поддержка оказалась неоценимой. Всем нам пришлось невыносимо тяжело, когда мы прятали Сару от врагов, старались стереть у нее из памяти события того страшного лета. Но теперь у Сары есть семья. Ее семья — это мы, мы все. Твои сыновья, Николя и Гаспар стали ее братьями. Она полноправная Дюфэр. Она носит нашу фамилию.

Я знаю, что она никогда не забудет о том, что ей пришлось пережить. За ее розовыми щечками и улыбкой скрывается горькая печаль. Она никогда не станет нормальной четырнадцатилетней девочкой. Она превратилась во взрослую женщину, которой пришлось много страдать. Иногда мне кажется, что она старше меня.